самые сильные силы

Паршивец (повесть) - автор: Белоусов Олег Аркадьевич

belousov — Sat, 10 Jan 2015 08:21:29 GMT

Белоусов Олег Аркадьевич

Паршивец

(рассказ)

Брать в жёны тётку или её дочь Константинопольский собор разрешил: «не удержанно», то есть «не запрещено».

Глава 1

При моём рождении родители не спорили, выбирая мне имя, и назвали меня Михаилом, как и моего отца, поэтому в доме жили два Миши Киселёва. Я являлся единственным ребёнком в семье. Когда я стал взрослым, то однажды утром мне позвонила мать и сказала, что ночью умерла у себя дома в пьяном состоянии тётя Наташа. После получения её сожителем очередной пенсии, она на пару с ним опять много выпила водки. Уснули они вдвоём, а проснулся из них только один – сожитель и неизменный собутыльник тёти Наташи по прозвищу Ноздря. Ему в молодости во время драки поранили нос, а точнее - порвали одну ноздрю. Тётя Наташа на пятнадцать лет младше моей матери, своей неродной сестры, и на пятнадцать лет старше меня, её неродного племянника. Моя мать и её родные сёстры всегда воспринимали тётю Наташу как родную, а мне никто не рассказывал, что тётя Наташа неродная мне тётка, о чем я узнал непростительно поздно... Перед Отечественной войной с немцами тётю Наташу взяла в семью моя бабушка - мать моей матери, у которой кроме моей мамы тогда на руках имелось ещё две малолетние дочери. Родная мать тёти Наташи умерла во время родов, и моя бабушка взяла родившуюся девочку сироту себе в семью, так как работала в том самом роддоме сестрой акушеркой. Несомненно, что до смерти спившуюся тётю Наташу довёл алкоголизм, который разрушил её печень и, в конце концов, остановил и сердце несчастной женщины. Своих детей тётя не имела из-за бесплодия. Необъяснимо почему, мне вдруг стало очень жалко тётю, которую я последние пять лет не замечал из-за её вечной нетрезвости. Последние годы жизни она мне казалась человеком другого мира – мира людей неизлечимо больных и добровольно отдающих жизнь пороку ежедневного пьянства. Я часто безуспешно пытался понять, что именно надломило жизнь больной алкоголизмом тёти. Из очень привлекательной когда-то девушки, которая в девичестве закончила хореографическое училище, тётя Наташа превратилась в чудовище в женском обличье.

Мы согласовали с матерью куда и когда приехать на похороны нашей несчастной тёти Наташи и закончили телефонный разговор. Я пошёл в ванную комнату, так как желание продолжить сон тотчас улетучилось после звонка матери. Стоя в кабине, я непроизвольно, как все мужчины под струями душа, осматривал себя, и вдруг неожиданно осознал источник своей жалости к умершей неродной тётке – этому послужили мои тайные и поучительные наблюдения за ней и её мужчинами в детстве и в более зрелом возрасте. Из-за моего любопытства тётя Наташа однажды назвала меня паршивцем и продолжала всю жизнь называть меня так, но только если мы общались с ней без свидетелей, при этом она неизменно улыбалась с оттенком добродушной укоризны. Я помню, что в четвёртом классе школы нашёл в словаре русского языка Сергея Ивановича Ожегова значение слова «паршивец», там кратко толковалось: ПАРШИВЕЦ, -вца, м. (просторечие). Дрянной, паршивый человек (употребляется иногда с оттенком добродушной укоризны). «Добродушная укоризна», которую я чувствовал в её взгляде, подтолкнула меня однажды на немыслимую дерзость и безрассудство, но об этом я расскажу ниже...

Я вспомнил себя маленьким, когда моя детская память впервые сохранила образ молодой тёти Наташи. Однажды во время завтрака она весёлая зашла к нам утром на кухню, освещённую через окно ярким весенним солнцем. Одета тётя была в светло-серую клетчатую юбку «колокол» с блестящим белым ремешком на талии и в белую шелковую блузу без рукавов. Подняв над головой маленькую жёлтую бумажку, тётя радостно, как на комсомольских собраниях в советских кинофильмах, объявила:

- Товарищи! Это – новый рубль! – В то время тёте шёл двадцать второй год, и она со своим мужем красавцем с чёрной волнистой шевелюрой жила у нас, благо, что этому позволяла жилплощадь в нашем трёхкомнатном доме с приусадебным участком на окраине города. Мой отец перестал жевать, спокойно положил вилку на тарелку и, протянув руку к свояченице, сказал:

- Дай посмотреть поближе. – Тётя Наташа отдала хрустящую купюру моему отцу. Этот новый рубль хрущевской денежной реформы оказался у тёти Наташи потому, что она первая в нашей семье получила заработную плату в новых деньгах на своей работе в небольшой кулинарии, где она после полугодичного обучения и двухмесячной практики в Свердловском ресторане «Урал» начала работать кондитером второго разряда. Новые деньги, как мне позже стало известно, сыграли не только роль конфискации, но и роль скрытого повышения цен на продовольственные и промышленные товары. В нашем доме (потому что мать работала в торговле, а точнее, в большом деревянном тёмно-зелёном продуктовом киоске) это скрытое повышение цен объясняли доходчиво только на одном и на самом востребованном товаре в Советском Союзе – на водке. До реформы поллитровка водки «сучок» с картонной пробкой залитой красным сургучом стоила 21 рубль 20 копеек. После удорожания денег в десять раз «сучок» исчез, а появилась «Московская особая» по 2 рубля 52 копейки с картонной пробкой залитой белым сургучом, которая тоже быстро исчезла, а вместо неё в продаже возникла «Московская особая» с пробкой из фольги и с «козырьком» по цене 2 рубля 87 копеек. Тогда, в дошкольном возрасте, меня завораживал приятный хруст нового рубля и маленькие звёздочки водяных знаков, которые непонятно куда исчезали, как только я переставал разглядывать купюру на свет.

Главное, что именно то появление тёти Наташи на кухне запомнилось мне маленькому не из-за новых денег, а из-за того, что я впервые с непонятным для себя интересом рассматривал подмышку поднятой руки молодой тёти. У неё под мышками отсутствовали волосы, и это стало для меня откровением, потому что я часто видел подмышки своего отца с густыми чёрными волосами, когда он во дворе в одной майке летом рубил срезку для розжига зимой угля в печке. Отец порой переставал махать топором, снимал с головы носовой платок, завязанный узелками по углам, вытирал им потный лоб, оголяя мокрые, чёрные и густые волосы под мышкой. Тогда я впервые заметил, что когда тётя Наташа встретилась взглядом с моим по-мужски обаятельным отцом, то покраснела лицом. Позже мне стала понятна девичья робость и стыдливость тёти Наташи перед зятем, который, сознавая свою мужскую привлекательность, соблазнил позднее не только её, но и всех близких подруг моей матери. Сделать это ему помогали многочисленные застолья в нашей семье по праздникам и в дни рождений членов семьи. Мой отец, как большинство тайных бабников, никогда не ругался матом, не курил, пил очень мало за столом, а иногда даже незаметно опрокидывал очередную рюмку с водкой в большую кадку с фикусом у стола в зале, отчего у огромного растения часто желтели зелёные листья. У матери от торговли в продуктовом киоске в результате всевозможных махинаций по обвесу покупателей и еле заметных пересортиц товара (от муки до мяса) всегда оставались левые деньги, и эти лёгкие деньги так же легко тратились на обильные , шумные и частые застолья.

Сейчас мне понятно, что тётя Наташа, поднимая тогда на кухне свою оголённую белую руку и открывая, несомненно, интимное место на своём теле перед взором моего отца, делала это непроизвольно, подобно миллионам женщин, которые при виде привлекательного мужчины непроизвольно начинают заправлять волосы за ухо. Это самое наглядное проявление знаменитого «бессознательного» у женщин. Однако этот жест тёти Наташи не ускользнул и от меня, мальчика семи лет, потому что уже тогда в старшей группе детского садика я впервые влюбился в новую молодую воспитательницу и решительно клал голову ей на бедро, когда она, сидя в кругу детей, читала нам вслух какую-нибудь книгу. Я, притворившись спящим, незаметно и помаленьку сдвигал голову на бедре воспитательницы все ближе и ближе к тому месту, куда все мужчины стремятся проникнуть, пока не упирался носом в её упругий и плоский живот. Но самое трепетное для меня было в том, что воспитательница словно не замечала моей хитрости, отчего меня буквально трясло от удовольствия...

"Ямочка" - роман в четырех частях Белоусова Олега Аркадьевича, гл.1

belousov — Mon, 24 Jan 2011 01:14:36 GMT

Олег Аркадьевич Белоусов

Ямочка

(роман)

Данная книга является художественным произведением, она не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и табака. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, они, описания, не являются призывом к совершению запрещённых действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и табака.

Часть 1

«… и сказал Господь в сердце Своём: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал».

Бытие; Глава 9; Стих 6

ГЛАВА 1

Ветреное и холодное окончание августа напугало обитателей областного сибирского города. В одно утро люди предали лето и сдались в плен ещё не наступившей по календарю осени, надев шляпы, шапочки, шарфы, плащи, пальто, закрытую обувь. Бездомные собаки, кошки, прожорливые городские птицы и хвостатые крысы вдруг перестали скапливаться около переполненных и омерзительно вонючих баков с гниющими отбросами человеческой жизни. Уродливые чёрные ёмкости без крышек, как наглядный укор порядку в стране, стояли неровно на большом расстоянии друг от друга посреди рассыпанного вокруг мусора на неухоженных улицах, возле серых и мрачных многоэтажных панельных домов. Несмотря на солнце, что иногда проникало лучами на землю через низко летящие облака, влажная, переросшая трава вдоль дорог уже не успевала просохнуть до полудня после студёных ночных дождей. Раннее похолодание на фоне всюду господствующего беспорядка невольно усиливало подавленность и тоску у жителей от безысходности. В такую пору люди ощущали себя подобно проклятым оттого, что вынуждены проживать в суровом краю и при суровом несменяемом советском режиме, который просуществовал без малого семь десятков лет и казался незыблемым и вечным, точно преисподняя. Только беззаветно преданные своему единственному в жизни лету бабочки капустницы, доживающие отмеренный срок, удивляя, продолжали наперекор северному ветру взлетать ненадолго под деревьями в скверах. Под стать бабочкам и мухи, сопротивляясь тому же холодному ветру, с трудом ползали по тёплым заплёванным чугунным кругам люков канализации, среди тротуаров. Крылатые насекомые словно не теряли надежды, что ласковое тепло при их жизни ещё вернётся. Однако горожанам безошибочно стало понятно, что короткое сибирское лето ушло бесповоротно.

Два водителя на новом такси бесшумно подъехали к гаражу смениться. Молодой и суетный под чужим взглядом татарин Вахитов, стриженный просто и дёшево, как мальчик дошкольного возраста с небольшой русой чёлкой на голом темени, отработал двенадцать часов и привёз своего напарника Валерия Бурцева для передачи ему автомобиля на ночь. Недавно созданное, а потому не обустроенное, второе в городе предприятие таксомоторных перевозок расположилось на окраине. С тыльной стороны организация примыкала к городской объездной дороге и отделялась от неё забором из криво приваренных к ржавым металлическим столбам грязных железобетонных плит. За дорогой начинались сельские поля со скошенной накануне кормовой кукурузой, и потому уборочный запах из смеси срезанных злаков и пашни распространялся повсюду. Некоторые автомобили, что заехали на территорию, стояли с открытыми для вида капотами, багажниками и дверями в окружении нескольких иногда озирающихся по сторонам человек, подальше от административного здания и от глаз руководящего персонала. У таких машин, как по ритуалу, уходящие на выходные дни таксисты тайком и с удовольствием распивали водку, которую закусывали традиционно жареными цыплятами. По тому, как наглядно хмурые молодые водители быстро превращались в весёлых и шумных балагуров, становилось понятно, что вся нелёгкая многочасовая работа делалась этими людьми благодаря единственной в жизни радости — радости выпить и закусить.

В подобных компаниях, прежде чем приступить к выпивке, разорванную на куски курицу, свежие помидоры, зелень, мягкий хрустящий хлеб, бутылки, стаканы и сигареты укладывали на дно багажника поверх старых газет, чтобы весь этот «праздник» можно было быстро прикрыть, в случае внезапного появления какого-нибудь начальника. Затем часто все происходило по известному сценарию. После первых ударных ста грамм (половина гранёного стакана) на голодный желудок ещё тёплые цыплята табака, купленные навынос в переполненном всегда городском кафе, на воздухе приносили дурманившее наслаждение и ощущение восторга от кажущейся особенно ненасытной закуски после обжигающей нутро водки. Здесь же немедленно начинались разговоры о «кормилицах» — о машинах и их проблемах. Потом захмелевшие шофёры непременно рассказывали друг другу случаи о том, сколько каждый удивительно много «чаю» за короткую поездку получил от какого-нибудь хвастливого клиента. Постепенно пьянея все основательнее, таксисты незаметно, но обязательно переходили в разговорах на женщин, и заканчивалось все тем, что захмелевшие молодые люди рассаживались по выезжающим из гаража в ночную смену такси и направлялись в центр города на поиски ещё «беленькой» и подружек. Жизнь решительно брала своё: накопительство чаевых, собираемых монотонно и нудно за неделю, повеселевшим водителям вдруг начинало представляться презренным делом, и деньги, пришедшие от неразумных пассажиров, так же неразумно, без сожаления начинали тратиться напропалую без остатка в ресторане с музыкой и танцами. К закрытию питейного заведения вконец опьяневшие и разгорячённые друзья бросали по-барски с танцевальной площадки в музыкантов скрученные ладонями в шарики денежные купюры достоинством в пятьдесят, а то и в сто рублей, и громко требовали не останавливаться, а повторять и повторять какой-нибудь заводной шлягер, под который отплясывать было легко и весело. Именно таксисты, официанты и торгаши в советской стране чувствовали себя как у Христа за пазухой, вопреки желанию и старанию идеологов коммунизма. Поведение молодых людей во все времена схожее, меняются только декорации времени. Подобным образом вели себя давным-давно при царях когда-то пьяные молодые извозчики в дешёвых кабаках после трудных, унизительных и холопских будней. Те же таксисты, только на лошадях, тогда и представить не могли, что придёт такая власть, которая сделает их ни за что ни про что наиболее обеспеченными гражданами по сравнению с остальным населением.

Таким образом в этом таксопарке часто заканчивалось желание выпить водки после смены и перед выходными. Советская власть, вопреки человеческой природе, своими ограничениями во всех сферах жизни не могла и почти не стремилась ограничить только одного — повального пьянства. Власть советов зачастую возглавлялась психически больными или много пьющими хамами, которые невольно превращали в больных и пьющих от беспросветности уже четвёртое поколение большей части народа. Любой здравомыслящий и трезвый человек неминуемо критически относился к царившему порядку вещей, но таких в стране мнимо господствующего пролетариата было мало. И все же что-то было от Бога в этой безбожной и преступной власти, раз она не умерла тотчас после преждевременного рождения.

— Сегодня слышал в машине по приёмнику, что разбилась в самолёте американская девчонка! Как же её?.. — Вахитов опустил голову и почесал правую бровь указательным пальцем с уродливым и жёлтым от никотина ногтем, вспоминая иностранное имя. — Ну, та, которая написала письмо не то Горбачеву, не то Черненко?! — с шутливым возмущением обратился Вахитов к Бурцеву, протягивая в его сторону открытую ладонь, ожидая подсказки, будто тот безусловно должен знать, о ком идёт речь. Бурцев молчал, слушая со спокойным видом, какое имя назовёт Вахитов, у которого во время разговора в уголках губ скапливалась загустевшая белая слюна. «Как же его губы целует жена?..» — подумал Бурцев и невольно вздрогнул от неприятного ощущения, представляя на миг картину поцелуя слюнявого Вахитова с женой.

— Черт!.. Забыл! А! Вспомнил! — вдруг выкрикнул Вахитов, широко раскрыв при этом глаза. — Саманта! Смит Саманта, точнее!.. Или Саманта Смит? — угасая, начал гадать в сомнениях нерусский, говоря сиплым прокуренным голосом. — Ну, ладно, неважно! Передали, что она погибла вместе с отцом! Тринадцать лет было девчонке! — Вахитов говорил эту новость с тревожным лицом, и кто не знал его, то мог бы подумать, что это событие потрясло его искренне и глубоко. Однако через несколько минут он разговаривал на совершенно противоположную, смешную тему и искренне заливался хохотом от анекдотов среди таксистов, стоящих в очереди к диспетчеру за путевыми листами. Вахитов вспомнил и объявил эту новость, чтобы прервать неловкое молчание с недавно посаженным на его новую машину сменщиком. Вахитов определял про себя Бурцева, как человека со связями в гараже и как «шибко грамотного», по его любимому выражению, а значит, не своего круга, но нужного для разрешения возможных проблем по работе в будущем.

Советские таксопарки отличались от всех других транспортных контор своей неоднородной, но зачастую очень яркой публикой. Здесь могли трудиться не только пожилые водители, что не закончили даже начальной школы из-за того, что их детство выпало на нищие и голодные годы Второй мировой войны. Люди молодые и более образованные тоже иногда от отчаяния приходили и садились за руль такси. Эти молодые люди теряли всякую надежду заработать деньги после института для нормальной семейной жизни на заводах и фабриках, куда их, как крепостных, распределяли на три года отрабатывать бесплатное высшее образование. На предприятиях молодым специалистам платили сущие копейки, чтобы можно было только покупать немудрёную еду и далёкую от моды советскую одежду. Однако не каждый мог работать в такси, так как не каждый мог брать плату за проезд и нагло, не моргнув глазом, «забыть» отдать причитающуюся сдачу пассажиру. Иное поведение лишало смысла работу в такси. Перед таксистами пассажиры часто чувствовали себя неловко и виновато за то, что иногда из-за нужды требовали расчёта строго по счётчику. Всё-таки советская идеология осуждала нагловатых людей сервиса, а наплевать на это осуждение мог не любой человек. Объединяло всех разных по возрасту и образованию таксистов то, что все они являлись людьми более довольными жизнью, а значит, более весёлыми относительно остальных хмурых советских людей, но не потому, что советская мораль меняла их, как заявляла власть, а потому, что нудная профессия таксиста (извозчика) приносила более приемлемый доход и достаток.

Бурцев, задумчиво глядя в боковое стекло на очередь машин перед опущенными навесными воротами, тихо произнёс:

— Никто не защищён… Эта девочка два года назад приезжала по приглашению Андропова погостить в Союз, а когда возвращалась домой, в Америку, то на прощание, говорят, сказала с надеждой по-русски, что «будем жить». Может быть, кто-то неведомый подсказал ей именно эту фразу, хотя это милое дитя верило без сомнений в сказанное при расставании. — Мрачный Валерий молчал почти всю дорогу, потому что плохо выспался. Он не жаловал ночные смены оттого, что никак не мог привыкнуть укладываться спать в шесть утра, а в шестнадцать часов уже выходить из дома и уезжать с приехавшим сменщиком на оформление своего путевого листа в гараж. До выходных дней у него не имелось времени не только почитать книгу или газету, что Бурцев привык делать в зоне для заключённых и в чём чувствовал нужду, но и включить телевизор. Это являлось для него существенным неудобством от денежной работы в такси. В лагере в воскресный день, а в будни вечером после работы, Бурцев часто ходил в библиотеку. В зоне находилось чуть больше одной тысячи заключённых, но библиотека почти всегда оставалась тихим и безлюдным местом. Именно в библиотеке Валерий часто брал по несколько томов Большой советской энциклопедии 1951 года издания с обилием портретов Сталина и просиживал за чтением почти до отбоя ко сну. Именно лагерная библиотека приучила Бурцева к запойному чтению книг, чего он не мог себе привить на свободе из-за отсутствия времени. — Много пожившие люди, — продолжил Бурцев, — после гибели детей от отчаяния вопрошают, глядя на небо, мол, что же ты, Господь, если ты есть, наравне с людьми взрослыми не хранишь невинных детей, которых любишь?! Христос, сын твой, говорил, что детям принадлежит Царство Божие. Что он имел в виду?.. Если человек погибает на земле в детском возрасте, то непременно попадает в Царство Небесное, а хранить жизнь младенца или ребёнка «в миру» он поручает его родителям?.. А если родители не справляются с этим и не могут уберечь своё дитя, то в этом есть наказание за какие-то родительские прегрешения или за грехи более дальних предков? — завершая размышления, спрашивал Бурцев, отвернувшись опять от Вахитова к боковому стеклу. Вахитов глянул на Бурцева, как на человека со странностями, но промолчал. Бурцев для Вахитова не походил на обычного таксиста, но Бурцева вовсе не волновало отношение Вахитова к нему.

Бурцев вспомнил Библию, что брал читать в лагере у осуждённого за отказ служить в армии молодого парня ровесника из семьи старообрядцев. Таких толстых книг Валерий не видывал до тюрьмы, и только по этой причине Библия вызывала тогда у него интерес. «Какой же связный сюжет можно поместить на таком огромном количестве страниц?» — спрашивал он себя, когда попал в колонию и ему было только восемнадцать лет, впервые удерживая увесистый и толстый фолиант в руках. Позже ему стало понятно, что Библия — это собрание многих древних книг под одной обложкой. Своим началом Ветхий Завет казался Бурцеву — бывшему октябрёнку, пионеру и комсомольцу — какой-то неведомой ранее сказкой с добрыми идеями немного созвучными с идеями морального кодекса строителя коммунизма. Новый Завет ему виделся собранием описаний забавных чудес, которые творил Богочеловек по имени Христос. В Бурцеве так естественно и прочно сидел атеизм советской школы, что все верующие люди казались ему или малообразованными, или вовсе мошенниками. Валерий старался понять насколько искренен в вере его сосед через две шконки, который одного с ним возраста и который всегда безропотно давал читать ему Библию, помогая при этом понимать не только старинные слова, но некоторые тексты целиком. Ровесник старообрядец не требовал, а только робко и стеснительно просил об одном — не загибать страницы, пряча при этом от смущения глаза, словно чувствовал себя виноватым за эту просьбу. Библию старообрядцу неожиданно пропустил в лагерь заместитель начальника колонии по воспитательной работе, который часто присутствовал на приёме этапа из следственного изолятора. Кто-то в колонии знал дело этого молодого арестанта и рассказывал, что тот не пошёл в военкомат на призывную комиссию, потому что служба в армии противоречит учению Христа. Верующий юноша не хотел принимать присягу, а значит, вопреки Нагорной проповеди, давать клятву и брать в руки оружие, чтобы убивать по приказу. Этот молодой человек без колебаний согласился отсидеть два года в тюрьме, вместо двух лет солдатской жизни. Чем чаще Бурцев перечитывал Библию, тем меньше содержание её виделось ему во всем несуразным и утопическим, несмотря на очевидную сказочность сюжетов книги. Валерий не принимал на веру всё то, что написано в Библии, а пытался, как мог, найти объяснение изложенным в ней фактам и утверждениям с высоты небольшого опыта жизни. Другими словами, он сначала читал Библию в большей мере как критически настроенный и любопытный исследователь незнакомого текста, а не как безусловно верящий написанному человек. Однако со временем Валерий почувствовал, что, возможно, пять заповедей Христа, несмотря на нереальность немедленного и строгого исполнения их всеми людьми одновременно, всё-таки содержат в себе правила жизни, которые определённо дают людям большую возможность сохраниться и иметь будущее. Бурцев так часто и тщательно перечитывал Библию, что невольно на все события в жизни и в мире старался найти объяснения в ней. Вот и сейчас, после рассказанной Вахитовым трагической новости, он по обыкновению попытался найти толкование этому в Новом Завете Христа.

Осознав, что не очень образованный иноверец Вахитов будет вынужден что-то отвечать на его вслух произнесённые слова, Бурцев продолжил рассуждать молча: «Эта американка не только дитя, а дитя миротворец, если верить тому, что о ней пишут. У Матфея Христос говорил, что миротворцы блаженны и будут наречены сынами Божьими. Следовательно теперь погибшее юное существо, наравне с Христом, будет наречено Богом отцом своим чадом… По всей видимости, Бог отец своим наречённым детям не даёт долгой жизни на земле, а после смерти дарует им восторг и славу среди людей, что и есть, наверное, поселить их навечно в Царстве Небесном, и что сейчас должно исполниться в отношении погибшей девчонки. Подтверждение тому в том, что Вахитов, я и многие другие люди с разной степенью глубины переживания впредь будем невольно о ней вспоминать в годовщину её гибели, и не только... Если Библия истинно божественная, а потому правдивая книга, то память об ушедшем сегодня подростке должна будет сохраниться. Этот Богом с рождения помеченный человечек был послан препятствовать вражде людей из-за ослепления взаимной ненавистью. Она — эта с большими искренними глазами худенькая девочка — после поездки по Советскому Союзу сказала, поражённая увиденным, что они такие же, как мы, то есть советские люди такие же, как они, американцы! Это вслух произнесённое и подхваченное всеми откровение ребёнка, хотя мало кто это осознавал, сыграло невидимую, но великую роль умиротворения, так как немыслимо воевать против таких же людей, как они сами, и неминуемо убивать этих людей, а дело, по-Божьему разумению, неумолимо шло к этому. Ребёнок не мог лгать, поэтому его невозможно было опровергнуть противостоящим и воинствующим правителям, которые всегда готовы с родственниками отсидеться в безопасном бетонном бункере, а также склонны на обман и на жертву простого люда …»

Спасти пасика (роман), гл.1, автор: Белоусов Олег Аркадьевич

belousov — Wed, 01 Sep 2010 15:27:07 GMT

Роман «Спасти пасика» о природе нетерпимости в отношениях между людьми. Книга на примере судеб двух героев даёт нам повод понять тех, кто отличается от нас с вами, от большинства.

«И Мария-Саломея спросила Господа: Учитель, когда кончится царство Смерти? И Иисус ответил: когда вы, женщины, больше не будете рожать детей… Когда вы скинете позорное и постыдное одеяние, когда двое станут одним, когда мужское и женское станут едины, когда не будет более ни мужчины, ни женщины, тогда кончится царство Смерти… И Саломея вновь спросила: значит, я больше не должна рожать детей, Учитель?.. И Иисус ответил: ешь твои плоды, но плода горечи (материнства) больше не ешь».

Далее Иисус ответил Саломее: «Я пришёл уничтожить дело женщины».

(Евангелие от египтян, апокриф)

Часть первая

ГЛАВА 1

— О чем бы я ни думал и что бы ни делал, подспудно я постоянно испытываю болезненное желание иметь близость с новой женщиной. Даже во сне эта будоражащая тяга не покидает меня: доступные толстозадые бабы преследуют меня почти каждую ночь, и я никак не могу после пробуждения вспомнить их лица, потому что никогда их раньше не встречал! Я, образованный и воспитанный в профессорской семье, ничем не отличаюсь от всех других простоватых мужиков. И я, и они, без сомнения, все дела в жизни рассматриваем как промежуточные между любвями. Я все делаю подобно большинству мужчин: ем, сплю, хожу на работу, но успокаиваюсь ненадолго только тогда, когда мои повседневные хлопоты заканчиваются между ног у очередной незнакомки, несмотря на то, что я счастливо женат… По надобности это менее значимо, чем еда, без которой я смогу прожить только несколько недель, а без реальной близости с неведомой женщиной я смогу вытерпеть всю жизнь, но что это будет за жизнь?!. Наперёд знаю, что меня будут одолевать беспрерывные порнографические галлюцинации при красивой жене под боком! Почему я столько же не думаю о том, как бы поесть, без чего жизнь немыслима, а все время моя голова занята тем, без чего возможно прожить до старости и естественной смерти?.. Я понимаю, что нынче нет надобности думать о пропитании. Но случись мне когда-нибудь умирать от голода, то и тогда я буду думать о неизвестной бабёнке, нежели о спасительном куске хлеба или, что менее вероятно, о своих пристрастиях в искусстве, будь то: литература, живопись, музыка... Нет-нет! У меня как у всех кусок хлеба первичен, но стоит мне голодному проглотить этот спасительный кусок, то первым делом я, наверное, тотчас начну искать глазами девицу! Это так потому, что пока мы живы, мы ценим жизнь и цепляемся за неё из-за возможности любить как можно больше разных подружек. Теперь мне лучше понятны мотивы Казановы, который вовсе не гнался именно за количеством любовниц, как я недавно вычитал у Цвейга. Судя по жизнеописанию, Джакомо находил в каждой женщине что-то одному ему новое. Все женщины будто одинаковые, но Казанова был способен найти в каждой особе множество отличий от предыдущей пассии! Только сейчас я понимаю этого венецианца и оцениваю его, как великого парфюмера, различающего множество оттенков запаха лаванды или жасмина. Я тебе больше скажу: если бы каждый мужчина имел достаточно денег покупать интересную женщину всякий раз, когда у него возникает желание, то институт брака никогда бы не смог утвердиться! Зачастую у богатых дяденек жены играют роль прикрытия или партнёра, а трахают эти супчики чуть ли не всех красоток подряд, что попадаются им на глаза! Как я их понимаю! Когда у тебя в кармане десятки, а то и сотни миллионов долларов, ты острее начинаешь ощущать скоротечность жизни. Тебе уже меньше всего хочется думать о том, чтобы накормить всех нищих, которые за редким исключением, став сытыми, превращаются в бесполезные организмы, подобно белым мерзким червям, что кишат летом в человеческом дерьме, в неухоженных и заброшенных общественных сортирах. С миллионами в кармане ты уже каждую секунду на часах воспринимаешь как приближение твоего исчезновения во вселенной навсегда, но твои деньги превышают ресурс твоего тела, и ты мечешься в поисках приложения всего того, что не успеешь потратить! И вообще: каждую женщину старше восемнадцати и моложе сорока лет я воспринимаю только как влагалище и больше никак, какой бы умной и образованной она ни являлась…

— Почему ты здесь об этом заговорил?

— Почему именно здесь?! А разве ты сам не чувствуешь?! Да потому что в барах и в ресторанах все пропитано похотью, где каждый из нас, чуть выпив, начинает замечать в себе потребность любить чужую девку! Чужую не в смысле кому-то конкретно принадлежащую, а в смысле не испробованную тобой… Давай, дружище, познакомимся с какими-нибудь шлюхами и снимем гостиничный номер на ночь, а?! В шлюхах самое сладостное расслабление для женатого мужчины. Завтра, слава богу, суббота и на службу идти не нужно. Посмотри, вон за тем столиком две штучки сидят. Мне кажется, они иногда посматривают в нашу сторону. Они за тем же здесь, зачем и мы: не только пиво попить, — сказал молодой парень с чёрной как смоль волнистой шевелюрой своему компаньону, у которого была неровная переносица, но приятная улыбка с обнажением ровных белых зубов…

— Хотелось бы пока посидеть вдвоём, а там видно будет. Девиц, чтобы за них заплатили в этом пивном баре, всегда можно найти. Сейчас я пошёл в туалет — пиво уже в ушах плещется, — сказал Виталий Печников коллеге по офисной работе Владимиру Зубову и поднялся из-за стола шумного московского пивного заведения «Бавария».

— Не первый раз замечаю, как хорошо у тебя работают почки. После первой кружки ты уже бежишь в уборную! — перекрикивая шум и гам посетителей, заметил улыбаясь Зубов.

— Пока я хожу, закажи, пожалуйста, ещё по одной кружке, — попросил Печников, пропуская мимо ушей сомнительную, на его взгляд, похвалу своему здоровью. Виталию, напротив, казалось, что у него что-то неладное с почками, раз он беспрестанно начинает бегать в туалет от нескольких глотков пива.

— Заявка принята, мой друг! — ответил театрально Зубов, покорно склонив голову и приложив ладонь правой руки к груди. Он заметно повеселел от предстоящей возможности отдохнуть с какими-нибудь незнакомыми девицами. Зубов начал искать глазами по залу пышнотелую и суетную официантку, что их обслуживала. Все работающие в баре девушки, словно оперная Кармен, были одеты в просторные красные юбки и в чёрные с отливом корсеты, притянутые впереди шнурками к талии, из-за чего груди девушек выталкивало наружу из откровенных вырезов в белых блузах. Увидев свою официантку, Зубов поднял руку вверх и поманил двумя пальцами пышущую здоровьем молодуху, которая заулыбалась, давая понять, что видит, куда ей следует подойти.

Между тем, Печников, пройдя через зал к раздевалке, отыскал мужскую туалетную комнату. Неожиданно при заполненном посетителями баре в четырёх кабинках, дверцы которых были распахнуты, не было ни души, и только у настенных писсуаров стоял один мужчина с хвостиком седых волос на затылке. Печников подошёл к стене и, расстегнув спешно от нетерпения ширинку, приготовился справить нужду. Однако переполненный мочевой пузырь никак не хотел опорожняться, так как боковым зрением Виталий видел, что рядом стоящий человек следит за ним, и это мешало расслабиться. Повернувшись к соседу, Печников действительно увидел, что тот смотрит на него и улыбается. Незнакомцу по возрасту было за пятьдесят. Вдруг он подмигнул Печникову, не теряя непонятной улыбки.

— Мы знакомы?! — спросил Виталий раздражённо из-за внимания к себе именно в такой неподходящий момент.

— Дай я тебе помогу, — не отвечая на вопрос, сказал вдруг вкрадчиво и по-свойски чужак. Мужчина подошёл и потянулся рукой к промежности Виталия. По глазам человек казался нетрезвым. Печников не успел быстро отстраниться и что-либо возразить. Никак не ожидая такого поворота событий, Виталий с запозданием подался грудью вперёд, а задницей назад. Странный незнакомец все же успел едва коснуться Виталия рукой. На мизинце и безымянном пальце Виталий заметил у незнакомца несколько колец.

— Дружище, ты чего?! — искренне возмутившись, воскликнул Печников, шокированный чудаковатым поведением человека. Виталий вдруг предположил, что перед ним захмелевший гей.

— Я хочу тебе только помочь, — не переставая глупо улыбаться и нисколько не смутившись, сказал мужчина.

— Помочь?! Я что, по-твоему, инвалид первой группы — без рук и без ног?! — изумлённо громко спросил Виталий, подчёркивая тем самым абсурдность слов гея, и неожиданно для себя добавил: — А может, ты в рыло хочешь?! — Виталий почувствовал несоответствие между словом «рыло» и по-женски гладким лицом представителя сексуального меньшинства. Это несоответствие на секунду смутило Печникова и потому ещё сильнее обозлило. Виталий, поднимая сжатые кулаки до уровня плеч, решительно двинулся на весёлого наглеца. Печникову на мгновение стало жаль ровного носа противника, потому что у самого нос был сломан в давней драке, и Виталий чувствовал иногда по равнодушным женским взглядам ущербность своего лица. Однако гей сам спас положение: он как ни в чем не бывало и нисколько не опасаясь получить удар сзади, повернулся пренебрежительно к Виталию спиной, и направился к выходу. У дверей незнакомец еле слышно и презрительно произнёс:

— Бычьё гомофобское... — Печников, униженный не только словами ушедшего, но и запоздалым сохранением комичной боксёрской позы, которая вовсе не пригодилась и не напугала обидчика, на миг забыл, зачем он пришёл в туалет. Виталий был потрясен и некоторое время будто не знал, что делать. Подобное бесцеремонное приставание мужчины произошло впервые в его жизни, и омерзение от противоестественного желания незнакомца, — одетого в стильный пиджак, c воротом плотно прилегающим к воротничку белой рубашки, как у всех дорогих пиджаков, — пришло незамедлительно, как только Виталий понял, кто перед ним и чего добивается. В юности Виталий слышал от друзей, что пожилые педерасты иногда пристают к молодым людям в общественных туалетах, но сам с этим не сталкивался. Обидным для Печникова было то, что «гомосек» при выходе посмел ещё и оскорбить его. Было бы не так чувствительно для самолюбия, если бы его обозвали только гомофобом, но презрительное слово «бычьё» и отсутствие боязни, а также язвительная насмешка, с каждой секундой наполняли душу Виталия все возрастающей злобой. Печников вновь повернулся к писсуару, руки у него слегка дрожали от внезапной стычки, но на этот раз Виталий легко мощной струёй, как у всех молодых людей, облегчился. В туалет зашли двое пожилых мужчин, громко разговаривающих между собой, и Виталий, помыв тщательно с жидким мылом руки, ушёл в зал к другу. Печников не торопясь продвигался к своему столу и украдкой смотрел по сторонам, отыскивая человека с хвостиком седых волос, но тот как в воду канул. «Я где-то видел подобного типа или очень похожего на него… Но где? — спрашивал себя Печников. — Нет, не вспомню… Как я должен был повести себя, чтобы не получить обидного прозвища? Мне надо было позволить этому затейнику взять мой член в руки и ждать, что будет дальше? Но это мерзко для меня, как… как инцест!» — говорил себе взбешённый Виталий и все ощутимее в нем накапливалось желание отыскать того гея и побить за оскорбление. Хорошие боксёрские способности, которые Печников ежедневно поддерживал на высоком уровне, избивая дома нещадно огромный кожаный мешок, и лёгкое опьянение уже придавали ему достаточной безрассудности.

— Всё-таки немцы знают толк в коммерции! Большие сиськи и пиво дополняют друг друга идеально! У всех официанток национальные немецкие наряды, из которых груди почти вываливаются, а это подталкивает нас все больше и больше пить пива! — поделился Зубов с пришедшим из туалета другом.

— Сейчас в сортире пьяный педик попытался схватить меня за муди! Я обомлел от неожиданности… Воистину справедливо сравнение, когда говорят, что человек бывает наглый, как пидор!

— И где он?! — с искоркой интереса в глазах спросил Зубов.

— Я не вижу его в зале. Может, после туалета он ушёл из бара, — предположил Виталий. — Поразительно, но он ещё посчитал нужным обозвать меня бычьём гомофобским за то, что я полез на него в драку!

— Так вы подрались?! — шире округляя глаза, растерянно спросил Зубов.

— Нет! Я только кулаки успел сжать, но он тут же развернулся и ушёл, — ответил Виталий.

— Ну, не расстраивайся! Надо было расслабиться и получить удовольствие! — громко рассмеявшись сказал Владимир Зубов. — Я должен заметить, что гомики всех нас, кто спит только с бабами, считают бычьём. Геи с показным возмущением говорят, что как можно трахать бабу с её безразмерным влагалищем, где мужской член, как карандаш в стакане, когда имеется тугой задний проход друга. Мол, баб в наше время трахает только дикое мужичье в глухих деревнях!

— Лучше нет влагалища, чем очко товарища?! — хохотнув, спросил Печников и затем серьёзно продолжил. — По-моему, они бравируют. Голубой статус тревожит их и пугает потому, что именно в России, где при Сталине значительная доля населения сидела в лагерях и тюрьмах, а другая, не менее значительная, их сажала и охраняла, и обе эти значительные части народа одинаково презирали гомосексуалистов. Повсеместная гомофобия не даёт нашим гомикам уверенности и покоя. Я так думаю. По этой причине они и хотят предстать в выгодном свете по сравнению с натуралами. Почему мне было неприятно его приставание? Да потому, что для нормального человека это мерзко по ощущениям, а значит, в этом есть что-то противоестественное! Почему я не испытываю враждебных чувств, когда меня иногда домогается пьяная женщина, пусть даже некрасивая?!

— Фрейд считал всех людей бисексуальными, но не все об этом узнают за прожитую жизнь, или не всем представляется случай это испытать. По крайней мере, значительная доля среди творческих людей, — наверное, потому, что жизнь скоротечна, а они это лучше всех понимают, — не гнушается хотя бы однажды испытать, что же такое по ощущению секс между однополыми людьми. А может быть, творческие люди именно потому и талантливы, что у них мозг без ярко выраженных выпуклостей в мужскую или в женскую сторону? Их мозг вобрал в себя в равной мере качества мужчины и женщины. Я где-то вычитал маргинальную точку зрения, что Софья Андреевна иногда ревновала Льва Николаевича к его помощникам и секретарям мужского пола, и из-за этой дикости Толстой был обижен на жену, а вовсе не потому, что она мешала ему раздать все имущество мужикам.

— Как же я могу желать испытать то, что для меня отвратительно? Этот седой гомик в уборной, несмотря на его приличный вид и ухоженность, немедленно вызвал у меня чувство неприязни, которое чем-то напоминает тошнотворность.

— Человека впервые покурившего табак сначала тоже одолевает рвота, но потом он не может избавиться от пагубной привычки до гробовой доски. Гомосексуализм сильнее наркотика, потому что мужчина всегда готов к сексу, не в пример женщине, а двое мужчин, словно сексуальная машина с вечным двигателем. Скажи мне, если бы тебе представилась возможность трахнуть полноватого юношу с телом без мужского волосяного покрова, то чувство мерзости и в этом случае возникло бы у тебя? — спросил Зубов, пристально глядя Печникову в глаза. Виталий на мгновение постарался вообразить голого молодого человека, но как только вспомнил, что у того мужские половые органы, которые никуда не спрячешь, немедленно понял, что не сможет иметь дело с подобным себе существом, несмотря на юный возраст партнёра.

— Но у этого юноши такие же как у меня гениталии, и их никуда не спрячешь, даже если будешь трахать его сзади! — возмутился искренне Виталий. Однако на этот раз Печников поймал себя на том, что чувство тошноты не возникло при этой мысленной картинке, как несколько минут назад в туалете. Об этом ощущении Виталий не стал говорить товарищу: ему не хотелось, чтобы дотошный сослуживец заподозрил что-то подозрительное в его ответах. Печников был уверен, что показавшаяся ему терпимость к юноше связана с плохим представлением реальной ситуации, а не с тем, что юношу он желал бы как женщину.

— Я думаю, что твоя сексуальная нетерпимость к мужчинам заложена в тебя с рождения. Ты, видимо, относишься к вымирающему типу истинных мужчин, которые сейчас не так востребованы, как в пещерные времена, — улыбаясь проговорил Зубов. — Покажи руки. Положи их, пожалуйста, на стол ладонями и сожми пальцы вместе. Учёные полагают, что если у мужчины указательный палец длиннее безымянного, то такой человек склонен к однополой любви. Вот видишь?! У тебя норма: твой указательный палец короче безымянного.

— Что-то я сомневаюсь в подобной закономерности. Уж очень она похожа на хиромантию или шарлатанство, — улыбнувшись произнёс недоверчиво Печников.

— Ещё учёные установили, что мальчик, не получивший в утробе матери достаточного количества мужских гормонов будет склонен к гомосексуализму, — не обратив внимания на скепсис Печникова, продолжил Зубов. — Это может произойти в результате стрессов у беременной женщины.

— Откуда ты все это знаешь? Ты словно диссертацию защищал на тему гомосексуализма, — спросил Печников товарища, меняя в последний миг неприличное по намёку слово «почему» на «откуда». Официантка принесла друзьям ещё две кружки пива с новыми картонными подкладками и улыбнувшись удалилась.

— Друг мой, теперь эта информация легкодоступна в интернете. Ты можешь за час все об этом найти в сети и прочесть, — объяснил Зубов наличие у себя специфических знаний.

— Признаться, несмотря на молодой возраст, я замечаю, что гомиков будто стало больше. Они шумят, борются за свои права, организуют парады, сборы, пикеты, шествия. Согласись, что лет пятнадцать назад об этом в Москве ничего не было слышно. Словно господь взялся уменьшить рождаемость и для этого увеличил количество гомосексуально ориентированных людей, — предположил полушутя Печников, отпивая пиво после каждого съеденного кусочка селёдки в масле, оставляя нетронутыми ломтики вареной картошки, покрытые кольцами репчатого лука. — Если темпы рождаемости на земле сохранятся, то скоро результат будет печальным… Возможно, увеличение гомосексуалистов есть единственный способ избежать перенаселения. Возможно, что скоро традиционно зачатым и рождённым людям не понадобится плодиться по-старому, а весь регулируемый прирост человечества придёт из пробирки, и тогда естественным образом увеличится число гомосексуалистов, рост которых мы сейчас наблюдаем. Из-за колоссального расстояния до ближайших планет, пригодных для проживания, мы с земли никогда не вырвемся, а прирост человечества сейчас большой, а вскоре будет просто страшным. Говорят, что земля способна выдержать население в двести миллиардов человек, но до этого предела с сегодняшними темпами роста относительно не очень долго ждать, поэтому уже наши дети столкнуться с последствиями перенаселения земли. Мы уже сейчас стоим на пороге значительных потрясений и изменений в мире. Мы с тобой ещё много интересного увидим.

— Трудно сказать… По мнению консервативных богословов, ветхозаветные тексты в Библии осуждают мужеложство. По-моему, в Левите говорится о совершении смертного греха теми мужчинами, которые предаются однополой любви. Повествование о жителях древних городов Содоме и Гоморре эти богословы приводят в подтверждение своих доводов. Либеральные богословы, напротив, считают, что это не так и полагают, что Библию умышленно искажают трактовками на основе неверных переводов отдельных слов. Либеральные богословы говорят, что Библия осуждает только мужеложство с насилием. Соглашусь с твоим предположением, что нынешнее возросшее количество «гомосеков» действительно пропорционально росту количества людей на Земле. Гомосексуалисты естественным образом съезжаются в большие города, где им безопасней и комфортней, чем в гомофобской провинции или в сельской местности, и это в наше время создаёт впечатление неимоверного роста числа геев, транссексуалов, лесбиянок и бисексуалов… Гомосексуалисты с ростом их количества добились уже многого в отстаивании своих прав. Очень авторитетные люди интуитивно и в силу природой мудрости, а значит, гуманности, — которые сами не являются гомосексуально ориентированными, — считают гомофобию нарушением прав человека наравне с геноцидом, расизмом, женской дискриминацией, ксенофобией и национализмом, — сказал опять со знанием дела Зубов.

— А может быть, нет никаких либеральных богословов или авторитетных мудрецов, поддерживающих права гомосексуалистов? Все очень просто — скрытые пидоры поддерживают открытых! Такое впечатление, что лет через сто все люди будут в лучшем случае бисексуалами, а в худшем — гомиками, и тогда пагубный прирост населения на земле пойдёт на убыль! Может, мы являемся свидетелями генной мутации у человека, в результате которой люди в скором времени станут бесполыми, потому что нет нужды мужчине быть физически сильным и выносливым охотником, а женщине — содержанкой и сидеть с кучей детей в пещере, — вставил саркастически Печников, чувствуя, что с каждым глотком пива становится все пьянее. «Странно, но почему он сказал обо мне, что я отношусь к редкому типу истинных мужчин, а себя не отнёс к таковым? Может, он тоже, как тот пидор в сортире, но скрывает это? Почему он столько много знает о гомиках? У него тоже ухоженные руки и лицо… Наверное, кольца и серьги у мужчины не могут точно говорить о его гомосексуальных наклонностях, но я предчувствую, что такой мужчина не мог хотя бы однажды не подумать о гомосексуальной связи. Холеный мужик, несомненно, на полпути к чьей-то заднице или, напротив, — готов допустить другого к своей…» — подумал захмелевший Печников. Затем, словно демобилизованный солдат советской армии, вышедший за ворота воинской части с массой армейских значков на груди, Виталий с удовлетворением и гордостью посмотрел на свои руки с набитыми шишками на козонках пальцев. Кулаки у Печникова стали бугристыми и страшными от частых ударов по домашнему боксёрскому мешку без перчаток.

— А вот Христос ничего определённого не сказал об однополой любви и о её греховности. Он освободил верующих от многих религиозных стереотипов Моисея, — сказал Зубов.

— Нет-нет, мой друг! Слова Христа о том, что он пришёл не нарушить закон божий и пророков, а, наоборот, исполнить его. По-моему, это как раз говорит о его традиционном ветхозаветном отношении к роли мужчины и женщины, — возразил Печников. В этот момент девушки за соседним столом опять посмотрели в их сторону. Зубов безо всякой надежды на успех вдруг поманил подруг за свой стол двумя пальцами, как недавно подозвал официантку. Девицы улыбнулись и в свою очередь сами поманили молодых людей. Было не очень понятно, передразнивают они Зубова или действительно хотят, чтобы друзья пересели к ним. — Сейчас такое время, что женщины смотрят в рот любому мужчине и на каждый знак внимания с его стороны готовы откликнуться, — сказал Печников, меняя тему, и пристально посмотрел на подруг. — Мужчина для женщины всегда шанс на дополнительный доход. Я не говорю обо всех женщинах, среди которых есть особы очень красивые и уже давно на содержании. Я говорю о среднестатистической женщине. В середине девяностых, я помню, мы с друзьями после отправки цветного металлолома в Германию часто ходили за дорогими проститутками в ночной клуб «Метелица» на Новом Арбате, — где рядом с нашим столиком на халтуре пели известные эстрадные исполнители, — и за четыреста или пятьсот долларов мы покупали каждый себе молодую женщину на ночь и ехали большой компанией на съёмную квартиру. Уже больше пятнадцати лет я не хожу в ночные клубы. Женитьба и рождение сына отбили у меня охоту тратить по пятьсот долларов за ночь с девицей. Да и те заработки на металлоломе, и сам этот полулегальный бизнес давно в прошлом. Но я хотел сказать вот о чем: в том ночном клубе, ещё с казино на первом этаже, стоило только поманить пальцем любую красавицу, и она тотчас подходила и присаживалась молча к тебе за стол. Ты просил у неё без церемоний назвать сумму, и она называла, а после получения наличных ехала с тобой хоть куда до утра… Одним словом, я уже созрел, мой друг. Иди, поговори с теми куклами. Они к нам или мы к ним, что, впрочем, не имеет большого значения, — заключил Печников и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Зубов, как более смазливый и активный из двоих друзей, поднялся и направился к девушкам.

«Да-да! Это было в Германии, в казино Баден-Бадена… — вдруг вспомнил Печников, где он видел похожего человека на того гомика с хвостиком седых волос, что несколько минут назад приставал к нему в туалете. — Тот тоже был с серьгой в правом ухе, с кольцами на мизинце и с хвостиком седых волос… Даже клубный пиджак у него был похож на пиджак исчезнувшего сейчас гомика. У пидоров словно один dress-cod… Однако я помню, что с тем парнем в казино присутствовала очень красивая дама в длинном зелёном атласном платье с декольте и в перчатках по локоть. Они оба стояли у стола рулетки с повышенными ставками, где допускалось класть до двадцати тысяч марок на число. Парочка украдкой посматривала на чёрное электронное табло с красными светящимися цифрами в два столбика, что уже выпадали прежде. Молодая пара, будто в математическом ожидании, глядела на табло и решала, когда им следует делать ставки. Затем они просили крупье через головы сидящих за столом игроков поставить их квадратные чёрные пятитысячные фишки. Было очевидно, что партнёры мысленно определяли, когда вероятность участия в игре была на их взгляд более продуктивной… Но главное, я помню, что в туалете казино тайком разглядывал того гладкого полумужчину с хвостиком седых волос… Он казался мне тогда странным, потому что совершенно равнодушно смотрел на свою очаровательную спутницу. Мне представлялось невероятным, что так явно можно было пренебрегать женщиной редкой красоты и ухоженности… Несомненно, тот хвостатый парень был тоже пидором... После сегодняшнего казуса мне это стало очевидно…»

— Девчонки, можно мы вас угостим бескорыстно? — Подружки переглянулись и улыбнулись на предложение Зубова. Их позабавило обращение «девчонки», которое свойственно незатейливым мужчинам, но лживое и приятное слово «бескорыстно» — возымело своё действие. Одна из подруг в облегающих джинсах вдруг сказала:

— Бескорыстно не хотим… — Зубов от неожиданности не понял, как следует толковать этот ответ. Этот ответ был сродни разговору на рынке, где покупатель спрашивал у продавца, почём яблоки, а продавец отвечал, что по сто рублей, на что покупатель странно предлагал, что хочет купить эти яблоки не по сто, а по двести рублей. Так и Зубов: от неожиданности он замешкался, но быстро что-то сообразив, радостно воскликнул:

— Ну, это ещё лучше!

— Ваш стол почти в центре стоит, поэтому перебирайтесь к нам. Здесь у стены нас меньше будут тревожить, — предложила спокойно вторая девушка в джинсовой юбке и чёрных колготках.

— Пойдём сюда! — позвал обрадованный Зубов товарища и уселся за стол к новым знакомым. Виталий послушно встал и подошёл.

— Добрый вечер, дамы! Вовка, я пойду прежде рассчитаюсь за наш столик и вернусь. Здесь, наверное, другая официантка, — по-деловому сказал Печников товарищу и пошёл к барной стойке, где стояли официантки, дожидаясь наполнения пивом пустых кружек. Печников удалялся и чувствовал, что новые знакомые смотрят ему в след. Виталий невольно выпрямил спину и расправил плечи. «Как хорошо, что Зубов сел рядом с той, что была в джинсах... Мне обязательно нужна баба в юбке… Юбка и платье самое провокационное изобретение из всех предметов женской одежды… Я всегда мечтаю задрать подол и даже разорвать трусы бабе, чтобы поскорее проникнуть в неё грубо и до предела. Если женщина понимающе позволяет мне это, а ещё лучше сама просит об этом, то я веду себя, как умалишённый, пытаясь потом сохранить с ней отношения как можно дольше… Любопытно узнать, относится ли девица в джинсовой юбке к таким угодницам?» — подумал Виталий и ощутил приятный холодок в груди, предвкушая скорую желанную близость с молодой женщиной. В голове Печникова на долю секунды промелькнуло осознание греховности происходящего из-за предательства жены, но неудержимое стремление иметь связь с новой женщиной подавило у него всякое угрызение совести. «Я постараюсь быстро управиться и приехать домой... Главное — вернуться не утром. Я знаю, что это очень важно для Машки... Тогда она не чувствует себя открыто униженной…» — говорил себе Виталий, но по-настоящему не был уверен, что приедет домой вовремя.

Рассчитавшись за первый столик, Печников вернулся к другу с молодыми женщинами.

— Это, девушки, Виталий, мой товарищ по работе, а это — Наташа, — сказал Зубов Печникову, указывая на соседку, с которой Виталий присел рядом. — А это — ты не поверишь! — Бэла! Ну, просто, как по Лермонтову: такая же черноволосая и с большими глазами красавица! — Подруги заулыбались.

— Ещё бы тебе признаки породы Печорина — светлые волосы, но чёрные брови и усы, — сказал Виталий, по привычке пикируя с другом в женской компании. — Может быть, лучше выпьем какого-нибудь игристого вина? — предложил Печников. Повернувшись к Печникову, Наташа непроизвольно заправила прядь недлинных русых волос за ухо и, округлив нарочито глаза, ответила:

— Если только «Martini»… Обожаю «Asti Martini»!

— Здесь, мне кажется, шумно. Может быть, пойдём в ресторан, где можно потанцевать? Тут недалеко, за углом, есть гостиница небольшая с ресторанчиком, в котором играют танцевальную музыку, — предложил Печников. Виталий рассчитывал, что в случае согласия подруг, их можно будет потом позвать на ночь в гостиничный номер. Девушки переглянулись, и Наташа сказала:

— Мы не против…

— Можно я за вас здесь заплачу? — спросил театрально робко Печников, зная хорошо, что его скромная и ненавязчивая щедрость всегда нравилась девушкам, несмотря на то, что это был пробный подкуп, за который по сценарию неудобно не расплатиться любовью или обещанием любви. Именно показная щедрость Печникова располагала к нему девушек, несмотря на его грубые мужские черты лица, наравне с более симпатичным, но скуповатым Зубовым. По этой же причине Печников объявил Зубову при девушках, что пойдёт и рассчитается за старый столик, где они сидели с Зубовым вдвоём.

— Об этом нас можно не спрашивать, — ответила Наташа и заулыбалась подруге. Им явно понравились молодые люди, что заметно было по частым улыбкам девушек

Расплатившись, обе пары вышли из шумного пивного бара. На улице начало темнеть и, несмотря на лето, казалось прохладно. Отойдя от помещения пивного ресторана на три дома, компания намеревалась свернуть в плохо освещённый переулок, и здесь Печников увидел того гея, который час назад пытался приставать к нему в туалете. Мужчина с хвостиком седых волос на затылке не обращал внимания на проходящих мимо людей и разговаривал еле слышно по мобильному телефону. Поравнявшись с недавним обидчиком, Печников отвернулся, стараясь спрятаться за Зубова и девушек. Повернув направо и пройдя шагов двадцать, Виталий вдруг сказал:

— Пожалуйста, не идите так быстро, мне надо вернуться в бар.

— Опять?! — спросил Зубов и заулыбавшись махнул рукой, затем взял девушек под руки и пошёл дальше. — У него так удивительно работают почки, что он по нескольку раз бегает в туалет от кружки пива! — пояснил захмелевший Зубов подругам причину исчезновения товарища, и те засмеялись.

Печников подошёл к углу и выглянул из-за него. Гей спиной стоял к Виталию в трёх шагах и продолжал разговаривать по телефону. По улице беспрерывным потоком в несколько рядов в обоих направлениях медленно двигались автомобили, а по тротуарам шли немногочисленные пешеходы. Выбрав момент, когда от разговаривающего по телефону человека пешеходы находились на значительном расстоянии, Печников стремительно выскочил из-за угла и, подойдя к ничего не ожидающему человеку, с разворота, и со всего маха ударил того кулаком в голову. Это был не тот резкий и молниеносный боксёрский удар, благодаря которому противник сначала теряет сознание от сотрясения мозга, а потом падает. Это был удар обозлённого портового грузчика. В одно мгновение гея снесло с места. Он сильно ударился затылком о стену рядом стоящего дома и рухнул как подкошенный. Одновременно мобильный телефон вылетел из рук жертвы и упал на тротуар, отскочив несколько раз с шумом от асфальта. Ноги у лежащего человека задёргались в судорогах и затем обмякли.

— Это тебе привет от бычья гомофобского, пидор манерный! — сказал с удовлетворением Печников уже ничего не слышащей жертве и тотчас вернулся за угол, откуда внезапно выскочил. Через минуту Виталий догнал на крыльце гостиницы Зубова с подругами.

— Все нормально теперь?! — спросил улыбаясь Зубов, и вновь все захихикали.

— Теперь да, — ответил запыхавшись от бега Печников, и компания вошла в гостиницу.

— Можем мы отсюда попасть в ваш ресторан или надо входить с улицы? — спросил Зубов у администратора.

— Есть вход с улицы, но вы можете войти и здесь. Вон в ту дверь с табличкой! — указала служащая, и друзья с новыми знакомыми вошли в ресторан. Тихо звучали саксофон и электрическое пианино, и медленно танцевала одинокая пара. Уютный ресторанчик со слабым освещением, толстыми скатертями в крупную коричневую клетку на столах и в цвет им шторами на окнах был заполнен меньше, чем на треть.

Несмотря на опьянение, и отсутствие в связи с этим какой-либо жалости к сокрушённому на улице гею, Печников все же интуитивно ощутил тревогу. Но забеспокоился он не от того, что, возможно, нанёс опасные здоровью повреждения несчастному, а оттого, что его могли видеть случайные свидетели. Сидя за столом и изучая меню, Виталий невольно воспроизвёл в памяти картину того, как ничего не ожидающий человек ударился головой о близко расположенную каменную стену дома и, падая на тротуар, интуитивно не выставил перед собой руки, и сильно ударился лицом об асфальт. «Он, несомненно, лишился рассудка после удара о стену, потому что звук этого удара походил на хруст костей… Он, возможно, пробил себе голову… — с неприятным чувством страха подумал Печников, не понимая текста раскрытого перед собой меню. — Мне последнее время очень хотелось подраться с каким-нибудь чудаком и проверить силу удара… Вот и проверил. Придурок!.. Не дай бог, если кто-то видел меня, или я оказался записанным на какую-нибудь уличную камеру наблюдения… А вдруг этот пидор отдаст богу душу? Что будет с Машкой и Ванькой? Надо ехать домой, но прежде вернуться на то место и с расстояния посмотреть, что же с геем… Как сейчас уйти отсюда? Зубов обидится, а девки скажут, что я ненормальный какой-то». Печников почувствовал, что хмель покинул его голову.

— Что-то лицо у тебя мёртвое. Ты в норме? — вдруг спросил неожиданно Зубов.

— Все нормально, — ответил Печников и, помолчав, добавил: — Давай отойдём. Девушки, посидите, пожалуйста, минуту без нас. — Подруги одобрительно кивнули, и друзья отошли к дверям, через которые вошли в ресторан. — Когда я уходил от вас, то мне позвонила Машка и напомнила, что мы обещали тёще приехать сегодня на дачу — у той завтра день рождения, — соврал Печников и посмотрел озабоченно в сторону от друга.

— Ну как ты поедешь за рулём, если ты столько пива выпил?! Девахи сто процентов наши, а ты уходишь! Завтра выспишься и поедешь к своей родимой тёще, — попытался уговорить компаньона Зубов. — Почему ты мобилу не выключил?! — удивлённо спросил Зубов, но немедленно с сожалением понял, что вопрос его уже не имел смысла, и что переубедить друга, наверное, не удастся.

— За рулём поедет Машка, а я с сыном позади… Телефон по забывчивости не успел выключить. Но теперь ничего не изменишь. Я обещал жене, что в течение часа буду дома.

— Ну что ты за ходок?! Только сняли подружек — и ты тут же домой к жене с тёщей, — укоризненно и раздражённо сказал Зубов и, махнув рукой с обидой на Печникова, раздосадованный пошёл обратно к столу.

— Постой! — окрикнул Виталий товарища. — Я выйду позвонить жене и потом вернусь. — Печникову не хотелось портить отношения с единственным человеком в офисе, с которым он мог поговорить и сходить выпить пива после работы. Но главное, с Зубовым всегда можно было поохотиться на желанных женщин. Вдвоём флирт всегда веселее.

— Давай! Иди и звони, и выключи потом телефон, как я! Мы тебя ждём! — повеселев, почти выкрикнул Зубов.

Печников вышел из ресторана и направился к тому месту, где сбил с ног гея. «Нужно отойти на более дальнее расстояние. Вдруг я выгляну опять из-за угла, а меня тут же тёпленького возьмут. Какой-нибудь сердобольный очевидец скажет: да вон тот парень, который убил несчастного! Почему убил?.. Почему я сказал, что убил? Господи!» — подумал Виталий и пошёл, огибая кругом дом, около которого ударил несчастную жертву. Через несколько минут Печников вышел вновь на широкую улицу. Теперь, примерно, в ста метрах от злополучного места Печников смог разглядеть, что человек, которого он стукнул, продолжал лежать на тротуаре, а около него стояло несколько прохожих. Прохожие о чем-то говорили с милиционерами, что вышли на глазах Виталия из служебной машины. Идущие по тротуару прохожие мешали Печникову хорошо видеть. Отойдя дальше, Виталий по пешеходному переходу вышел на противоположную сторону улицы. Сердце у Виталия стучало с такой силой, что, казалось, мимо идущие люди слышат эти гулкие удары в его груди. Подойдя очень близко, Печников заметил, что подъехала неотложка с проблесковыми маячками, из которой вышли врач с помощником. Врач склонился над лежащим на асфальте человеком, ощупал его в районе головы. Через минуту медики встали во весь рост и заговорили о чем-то с милиционерами. Постояв ещё немного, санитар и шофер вынесли из машины носилки и погрузили пострадавшего в салон. Врач уселся туда же и опять с включёнными маячками, но теперь и со звуковой сиреной, автомобиль быстро умчался. Милиционеры поговорили с толпой, затем тоже уселись в патрульную машину и поехали, но медленнее, чем неотложка. Вслед за служебными машинами разошлись и любопытные прохожие.

Тело Печникова бил озноб, а руки в карманах брюк дрожали. Ссутулившись Виталий зашагал обратно в ресторан, чувствуя в душе неприятное несоответствие между тем, что он натворил и последствия чего он сейчас наблюдал, и тем, что идёт, несмотря ни на что, веселиться с незнакомыми девицами. Это неприятно щемящее чувство сейчас усиливалось ещё и пониманием того, что дома его ждёт любящая жена с маленьким сыном.

Самые сильные силы (рассказ), гл.1, автор: Белоусов Олег Аркадьевич

belousov — Thu, 01 Jul 2010 16:39:02 GMT

Эту повесть я посвящаю своей младшей дочери Дарье, которая с отчаянием искала в шестнадцать лет ответ на вопрос: в чем же смысл жизни? Тогда я не мог ей ответить убедительно несколькими словами. Примерно, через десять лет я написал эту историю, которая произошла со мной относительно давно, в самом начале 90-х годов, и она, по-моему, даёт ответ на вопрос, мучащий когда-то мою юную дочь…

Глава 1

Пришёл первый день лета по календарю, который по совпадению оказался особенно тёплым, и все явно почувствовали, что весна, наконец-то, сменилась летом. Солнце начало чувствительно греть прямо с восхода, и горячий воздух быстро заполнил пространство гостиничного номера через незакрытую с вечера балконную дверь. Филиппу Домникову пришлось сбросить одеяло на пол. Однако постоялец немедленно пожалел об этом, предположив, что может прийти со своим ключом горничная и увидеть его нагим. Вместо того, чтобы вновь накрыться, Домников перевернулся на живот, потому что припомнил, что вечером перед заселением в номер он видел на своём этаже притворно робкую молодую горничную в чрезмерно короткой юбке. По этой причине полусонный Филипп подумал, что такую девицу можно попытаться смутить и скрытно понаблюдать, как она себя поведёт. Домников залез головой под подушку, закрывая уши от громких пересвистываний птиц в тишине ещё не проснувшегося города. Сквозь сон Филипп понимал, что встать и закрыть балкон, значит, проснуться окончательно. Ночью из-за сновидения, где он разговаривал с какой-то податливой незнакомой женщиной без лица, Домников не решился закрыть балкон, когда просыпался от душераздирающего мяуканья котов, похожего на плач брошенного на улице грудного ребёнка.

В десять часов Домникову предстояло встретиться с агентом по недвижимости и осмотреть несколько офисных помещений для открытия филиала компании, в которой он работал. Согласно молодой традиции с ранней весны и до летних отпусков в новой России фондовые и товарные рынки, вновь возникшие после семидесяти пяти лет отрицания жизни, бурно росли. Многочисленные мелкие банки, фонды и финансовые товарищества, обещая населению мошеннический процент дохода, плодились, разрастались, чтобы, как ненасытные жвачные животные, методично пожирать безвозвратно денежную массу ошалевших от жадности наивных частных вкладчиков. Филипп полагал, что за два дня справится с порученным делом и вернётся обратно в Москву. Нечастые и непродолжительные командировки Филиппу вспоминались как очень весёлые моменты жизни. Накануне отъезда Домников, подобно великому лицедею, ходил с недовольной гримасой, а в душе тайком ликовал от предстоящей свободы. Филипп пытался всем дать понять, но прежде всего жене, что с нежеланием уезжает из дома. Домников знал жену и понимал, что чем правдоподобнее будет его ложное недовольство от предстоящей поездки, к которой супруга заслуженно отнеслась с подозрением, тем больше будет довольна она, тем легче, беззаботнее и веселее будет ему вне дома. Свобода от семьи, свобода от всех родных и знакомых, свобода от коллег по работе, а также свобода от однообразия текущей жизни — все приятно будоражило Домникова. Он радовался лёгкой возможности, без опасения быть замеченным, поухаживать за незнакомой и приятной женщиной в чужом городе.

Спустя час Домников почистил зубы, побрился, потом, торопясь от нетерпения, залез в ванну под душ, где громко с силой высморкался и с ощущением удовольствия, закрыв глаза, тут же помочился себе под ноги, чувствуя облегчение не только внизу живота, но и во всем теле. Филипп особенно обильно намылил шампунем места под мышками, между ягодиц, в паху и на затылке, после чего обмыл тело. Домников не мог объяснить почему, но именно тщательное мытье утром придавало ему уверенности в общении с женщинами ровно настолько, насколько он продолжал чувствовать себя чистым и свежим. Филипп выключил воду, смахнул ладонью с груди, рук, ног капли воды и встал на идеально белое гостиничное полотенце, расстеленное безжалостно на чёрном плиточном полу. Домникову доставляло удовольствие относиться бесцеремонно ко всему гостиничному из-за дороговизны номера и потому, что дома такого не позволяли. В семье на каждый участок тела предназначалось своё полотенце, которое невозможно было бросить на пол. Филипп считал этот порядок варварским, но с женой не спорил.

Домников не стал обтираться, давая телу острее воспринимать прохладу. Он голый прошёл в комнату, где вприкуску с горьким шоколадом, медленно, маленькими глоточками, чтобы не вспотеть, выпил заготовленную перед походом в душ чашку крепкого цейлонского чая с бергамотом, что оказалось возможным благодаря хромированному электрическому самовару в гостиничном номере. Немедленно Филипп почувствовал прилив бодрости и к нему пришло желание радоваться всему, что попадало на глаза. Домников не хотел и не ел утром, но обедал с большим удовольствием немного раньше середины дня, когда кафе и рестораны ещё не очень многолюдны. Филипп нередко начинал трапезу с пятидесяти грамм водки, закусывая горькую маленькими солёными огурцами или мелко нарезанной квашеной капустой, прежде жмурясь и спешно занюхивая выпитую стопку пахучим чёрным хлебом с вкраплениями тмина, поднимая таким образом аппетит до ощущения длительного голода. Все следующие блюда после такого начала казались ему по-детски маленькими. После обильных и вкусных обедов Филипп не единожды замечал, что его веки тяжелеют и слипаются от потребности вздремнуть, и только проплывающие мимо женские силуэты взбадривали его, и возвращали интерес к жизни.

По давней привычке, перенятой у отца, Домников с вечера выложил на стол в номере часы, новый носовой платок, портмоне и записную книжку, чтобы утром при выходе не забыть незначительную, но в нужный момент всегда очень важную вещь. Если, к примеру, Филипп забывал носовой платок, то следуя примете, никогда не возвращался за ним. Однако на протяжении всего рабочего дня Домников чувствовал себя неловким и раздражённым, потому что именно в этот день сверх всякой меры у него обязательно щекотало в носу и хотелось беспрестанно чихать. Домников стеснялся показывать офисным женщинам, что не имеет платка, а среди тех имелись очень приятные ему особы в чёрных колготках и в тесных юбках. Эти дамы, сидя нога на ногу, мутили разум Филиппа овальными формами коленей, которые в воображении он грубо раздвигал в стороны... Домников не раз заранее убегал в туалетную комнату, чтобы прочихаться и умыться. До боли в носу Филипп пытался над раковиной ногтями вырвать все длинные волосы из ноздрей, чтобы эта щекотливая растительность не беспокоила его впредь.

Сейчас, придирчиво осматривая себя в зеркало над столом и поправляя волосы на голове, Домников неожиданно почувствовал схожесть своих движений с движениями рук своего отца в их старом финском доме с приусадебным участком. Отец часто подолгу стоял в просторном зале у величественного старинного трюмо выше его роста и, едва прикасаясь ладонями, поправлял свои чёрные с блеском от влажности волосы ровно уложенные назад. В эти минуты отец Филиппа казался чрезвычайно сосредоточенным, и никто не мог его отвлечь от зеркала до тех пор, пока он, наконец-то, не убеждался, что причёска делает его особенно интересным. Воскресным днём при каждом проходе мимо трюмо Александр Васильевич Домников непременно на мгновение останавливался и оглядывался на своё отражение в зеркале, опять поправляя волосы. Это очень раздражало Серафиму Прокопьевну — тёщу старшего Домникова и бабушку Филиппа. Пожилая женщина, подходя к тому же трюмо, приняв перед этим в компании часто гостивших родственников бокал десертного вина, старательно передразнивала зятя в моменты его отсутствия. Артистичная тёща с напускной серьёзностью осторожно поправляла свои седые волосы перед зеркалом, поворачивая голову то налево, то направо, и все смеялись безудержно, понимая, кого именно она так искусно изображает. Потом Серафима Прокопьевна смачно мнимо сплёвывала в сторону и говорила: «Тьфу!.. Ни Богу свечка, ни черту кочерга! Господи, прости мою душу грешную! Пусть живут, как хотят...» Опытная Серафима Прокопьевна, провёдшая детство до Октябрьской революции в большой семье всегда много работавших крестьян, видела признак неминуемой опасности в долгих разглядываниях собственного отражения мужем старшей дочери. Тем не менее, бабушка Филиппа при встрече с зятем утром непроизвольно и незаметно для себя переставала сутулиться, машинально сдвигала платок со лба на затылок и лихорадочно начинала искать широкий изогнутый гребень в волосах, чтобы быстрее причесаться.

Необычайно доброе утро дало Филиппу Домникову хороший настрой, и он не торопясь, основательнее обычного собрался на деловое свидание. Домников запер номер и пошёл по коридору заученной походкой, слегка заводя локти за спину, чуть выпячивая грудь, и поднимая выше подбородок. По правилам гостиницы жильцам необходимо было передавать дежурной по этажу ключи с крупными брелоками, которые не умещались в руке. Филипп предположил, что такие большие грушевидные деревянные набалдашники с цифрами номеров администрация отеля придумала, видимо, для того, чтобы постояльцы не забывали ключи в кармане при выходе из гостиницы. Ключ с таким габаритным грузом действительно представлялось невозможным оставить при себе: куда бы вы его ни положили, он торчал из любого места, и создавалось впечатление, что все встречные прохожие смотрят именно на ваш карман и пытаются отгадать, что же именно у вас там.

У стола консьержки Домников поздоровался и передал ключ. Полноватая женщина лет пятидесяти с чрезвычайно крупным задом, который не умещался на стуле, одновременно жевала всухомятку, не размыкая губ, засахаренную булочку, удерживая её щепотью с оттопыренными мизинцем и безымянным пальцем и читала толстый литературный журнал. Филипп заметил, что у женщины открыта страница со стихами. Подобные журналы издавали огромными тиражами в недавние советские времена. Дефицит интересной книжной продукции принуждал людей после прочтения не выбрасывать журналы, получаемые по подписке, а сшивать их по романам или повестям и хранить на антресолях в квартирах, на чердаках загородных дач. Из-за саркастического отношения к поэзии и с целью полезного времяпровождения в туалете, Филипп укладывал эти книжки в мягкой обложке маленькими стопками на полу. При случае Домников громко и пафосно, сидя на унитазе, читал стихи, подобно поэтам шестидесятникам с завываниями, и это веселило его и членов семьи, тем более, что большое количество бесталанных советских поэтов печаталось в этих журналах. Многим подписчикам хотелось сохранить любопытную, на их взгляд, литературу для детей и внуков, наивно полагая, что дефицит в стране незыблем, как железобетонная власть коммунистов. На самом деле любой дефицит во все века, будь то дефицит хлеба, денег или свободы у большинства населения, всегда являлся предвестником неминуемых перемен для любой власти.

Консьержка не услышала как Домников бесшумно подошёл к её столу по протёртой от времени тёмно-красной ковровой дорожке. Вздрогнув от неожиданно близко прозвучавшего спокойного и низкого голоса Филиппа, дежурная по этажу, как и все женщины при виде крупного и видного парня, начала непроизвольно заправлять волосы за ухо, которые вовсе не нуждались в этом. Наблюдательные мужчины безошибочно воспринимают поправку волос дамой первым бессознательным признаком симпатии к себе. Дежурная суетливо поднялась, потянула тонкий заношенный жакет за края вниз, что тоже выдавало её лёгкое волнение, взяла из руки Филиппа ключ и тихо, не открывая рта, неожиданно для себя начала мычать какую-то мелодию. Если бы в этот момент кто-то её спросил, какую именно мелодию она напевает, то женщина оказалась бы в затруднительном положении. Консьержка неубедительно показывала своим равнодушным видом, что Филипп для неё, как все другие жильцы на этаже. Ей тут же вдруг стало неловко за свой старый жакет, который под мышками имел чуть заметные белые круги от времени и отстиранного пота. Консьержка знала, что круги не очень заметны, но это все равно мешало ей изображать полное равнодушие и принуждало прижимать локти к телу, как когда-то это делали светские дамы, но по иной причине.

«Этот парень поселился не в мою смену… если бы я знала, что утром он будет сдавать мне ключ, я ни за что не надела бы этот жакет… Из-за моего чудака я совсем лишилась возможности купить какую-нибудь новую тряпку…» — подумала женщина и почувствовала досаду в душе на мужа за то, что тридцать лет жизни отдала человеку, который оказался недостойным лучших её годов.

Повесив ключ на доску с ключами других постояльцев, дежурная повернулась к новому жильцу. Филипп улыбнулся добродушно из-за того, что приметил в уголках губ у женщины (не ко времени накрашенных ярко-красной помадой) кристаллики сахара от недоеденной булочки. Консьержка не преминула чуть поспешно улыбнуться Домникову в ответ. «Женщин такого типа я ещё долго буду волновать», — подумал Филипп с осознанием своей силы и молодости, направляясь к лифту. Домников был того неопределённого золотого мужского возраста, когда женщины и двадцати, и пятидесяти лет с одинаковой лёгкостью и желанием могли бы сблизиться с ним, вовсе не опасаясь при этом, что кто-то может посчитать их связь непристойной из-за значительной разницы в возрасте.