Самые сильные силы гл.5

    

Домников почувствовал, что ему стало окончательно легко, мышцы расслабились после длительного напряжения, а в голову начали приходить мысли о фобиях. «Современный мир породил десятки новых страхов… Все они, безусловно, вызваны ожиданием смерти в катастрофах, связанных с техникой… Последний год я перестал летать куда-либо самолетами, хотя в советское время летал очень часто, а иногда по два раза в неделю… Большое количество жутких подробностей об авиакатастрофах заставило меня отказаться от полетов… Тогда этих сообщений я не замечал — власти ограничивали их появление, и только крушения самолетов за рубежом освещались широко… Теперь же каждая катастрофа в стране попадала с непереносимыми деталями на телевидение, на радио и в газеты. Особенно повлияли на меня репортажи журналистов, крупно выхватывающих объективами телекамер лица встречающих родственников в аэропорту тотчас после известия о том, что ожидаемый самолет потерпел крушение… Именно гримасы ужаса этих несчастных людей, пораженных внезапно огромным горем в первые секунды после страшного известия, сыграли главную роль в моем решении отказаться от самолетов…» — рассуждал он.

Домников понимал, что можно погибнуть и за рулем своего автомобиля, и в поезде, и утонуть на морском судне, но там имелся больший шанс остаться живым, чем в самолете. По статистике авиаперевозки считались самыми безопасными, как он помнил еще с уроков обществоведения в школе, однако это не успокаивало, так как в самолете очень часто погибали почти все пассажиры. Человек в авиалайнере, терпящем бедствие, не мог принять участие в своем спасении, кроме как пристегнуться ремнями, надеть кислородную маску, выполнить ряд инструкций стюардессы, молиться Богу и ждать смерти в полном сознании и здравии.

Филипп опять мысленно вернулся в действительность. Он не мог решить, стоит ли ему стучать в дверь лифта и пытаться быстрее вызвать помощь. Домников опасался, что это может раньше времени дать Татьяне очнуться и вновь ввергнуть ее в состояние ужасного страха. Если больная придет в себя в темноте и не поймет, что происходит, то это снова вернет ей паническое настроение. Домников вспомнил, что когда его сосед на впереди стоящей парте в школе приходил в себя после приступа, то первые секунды не мог понять, что с ним произошло. Нечастный удивленно смотрел на всех одноклассников, которые окружали его плотным кольцом и как завороженные глядели на него и молчали. Больной мальчик с бледным лицом быстро понимал, что именно с ним произошло. Он спешно вытирал ладошкой под носом густые сопли, а запачканной ладонью проводил по рукаву школьного пиджака и начинал вымученно улыбаться, глядя на всех. Как ни в чем не бывало, пришедший в себя от неловкости шумно хлопал крышкой парты, доставал портфель и пытался что-то в нем найти, потом вынимал учебник другого урока, открывал его и начинал мнимо читать, шевеля губами. Этот ученик хотел поскорее отвлечь от себя десятки пар любопытных глаз.

Филипп услышал, что Катя снова заплакала, и поспешил успокоить ее.

— Катя, не стоит плакать… Скоро дадут свет, и мы благополучно спустимся вниз. Лифт надежно держится и ничто не может его заставить рухнуть вниз. Это предусмотрено конструкцией, — искренне на этот раз постарался объяснить Филипп. Филипп боялся даже представить, что истерика случится и со второй девушкой.

— Я знаю… — ответила тихо Катя и спустя некоторое время добавила: — Мне жалко Таню… — Подруга, оказывается, больше переживала о том, что Татьяна серьезно больна и это могло сказаться на ее дальнейшей судьбе. Филиппа вдруг осенило предположение, что большинство фобий у людей имели природу недостаточной осведомленности. Катя знала, что лифт не может упасть ни при каких обстоятельствах, и это позволило ей избежать паники. Но тут же, на своем примере, Домников нашел противоречие своему предположению. Может быть, и он не имел бы боязни летать самолетами, если бы, не анализируя, взял на веру успокаивающую любого нормального человека статистику, что шанс погибнуть в авиакатастрофе равен соотношению, примерно, одного к десяти миллионам. Но именно его знания, как он считал, породили у него страх летать. Домников рассуждал следующим образом: представлял мысленно знаменитую «русскую рулетку», где в револьвер, рассчитанного на шесть патронов, смельчак вставлял только один и крутил барабан, проводя по руке, затем подводил к виску дуло и спускал курок. У отчаянного человека имелся один шанс из шести, что он погибнет. Здесь же нужно представить револьвер с барабаном на десять миллионов зарядов, где вставлен так же один патрон. Нарваться на единственную пулю в таком огромном барабане представлялось действительно маловероятным. Но если посчитать, что за всю жизнь вы можете совершить сто и более полетов, то барабан револьвера уменьшался с десяти миллионов до ста тысяч. А если представить, что вы живете в вечно кризисной России из-за ее огромных размеров и малочисленного населения, которая, как проклятая своей ролью противовеса в мире, не может себе позволить разделиться на маленькие и хорошо организованные национальные государства, подобно государствам Европы. В России вы вынуждены часто летать на старых самолетах, или где ваш летательный аппарат отремонтируют не на должном уровне, или ваш самолет могут заправить некачественным топливом, то ваш барабан уменьшится более значительно. Эти «если» можно, наверное, добавлять и еще, и вероятность их сосредоточения в каждом следующем полете в России неумолимо возрастает, а это уже причина для фобии. Значит, не только неосведомленность может вызывать фобию, но и чрезмерная осведомленность внушает нам страх.

Домников отогнал от себя все рассуждения, но теперь в его голову пришел навязчивый, неприятный и колючий вопрос, который за все это время, что он находился в лифте, приходил тотчас, как только он переставал думать о чем-либо ином. Подобно вымокшему бревну на реке при сплаве леса, вопрос этот то тонул в сознании, то всплывал вновь. «Почему я избегаю спросить себя прямо?.. Если мой ответ будет неприличным, то никто об этом, кроме меня, не узнает… Никто! Разве я не могу честно себе ответить на вопрос: был бы я таким же чутким и участливым, если бы в моих руках оказалась больная или больной, которые не так приятны мне, как эта несчастная, но молодая и красивая девушка?». Филипп понимал, почему ему пришел в голову именно этот вопрос. Домников помнил, что немедленно после остановки лифта и после того как больная бросилась к нему со словами о помощи, он как бы услышал давно знакомый и удивительно настойчивый зов. Этот «зов тела», как он определял его для себя, подсказывал ему, что это шанс заполучить ее как женщину с меньшими ухаживаниями, в знак благодарности за оказанную помощь, после того как они благополучно выберутся из застрявшего лифта. Тогда Филипп отогнал эту приятную, как ему показалось, подсказку, но она сидела в его голове и никак не исчезала, и только с каждой минутой, проведенной в темноте, все больше и больше казалась ему крамольной. Домникову было дьявольски сладостно осознавать, что это корыстное и неуместное в данной ситуации желание сидело в нем. Большее удовольствие приносило Филиппу то, что он понимал, что подобное желание могло реально осуществиться. Филипп, возможно, ненавязчиво постарается не упустить этого шанса. Никакая болезнь и страдания несчастной, но привлекательной девушки не могли поколебать его желания или ослабить силу этого желания. Филипп не нуждался особенно в женщинах, но каждая новая красивая девушка лишала его терпения, приличия и совести. Домников осознал, впервые за время, проведенное в неподвижном лифте, что где-то глубоко в душе первые минуты был рад случившейся остановке. Сила желания не давала ему замечать этот кошмар, несмотря на порванную и измазанную рубаху, несмотря на окровавленную спину, несмотря на то, что пришлось терпеть грязь, духоту, боль и неудобства, несмотря на то, что он не выполнит сегодня намеченных планов. Теперь Филиппу вдруг стало понятно, почему ничто не мешает плодиться народам в нищих странах Африки и Южной Азии. Нищета, голод, неустроенность не могут влиять на возможности тех сил, что сидят в нас. Домников где-то читал свидетельства военнопленных первой мировой войны, которые рассказывали, что зимой в лагерях, под холодным дождем, голодные, грязные и вшивые солдаты еженощно занимались онанизмом, а некоторые парочки мужеложством.

Филипп впервые со стыдом вспомнил, что улыбался первое время после остановки лифта и не мог не улыбаться, и благодарен был темноте, потому что девушки не видели его нескрываемой удовлетворенности на лице. Теперь только одно принесло ему моральное утешение — он честно и искренне утвердительно ответил себе на поставленный вопрос. «Да! Я помог бы в этой ситуации любому человеку, невзирая на его пол и внешнюю привлекательность! Но почему все мое тело испытывало приятное волнение от предстоящего возможного успеха у девочек?.. Почему позывы моего сытого и сильного тела подавляют мой человеческий дух?.. Почему нет равновесия между телом и духом?.. А возможно, это равновесие препятствовало бы жизненно необходимому приросту людей на Земле? Не увеличиваясь числом, род человеческий не смог бы развиваться и как следствие — выжить… Наверное, поэтому во мне, в молодом мужчине, должна, прежде всего находить выход моя способность „рисовать“ себе подобных?.. Не знаю».