Самые сильные силы гл.3

    

Немного проехав вниз, лифт замер, и в кабине погас свет. Наступила темнота, какая немедленно приходит после отключения яркого осве­щения. Домников крепко, до появления цветных кругов зажмурился, по­том быстро открыл глаза — но темнота по-прежнему казалась беспросветной. Спустя минуту глаза начали привыкать, и постепенно исчезло ослепляющее яркое пятно от погасшего плафона на потолке. Стало еле видно маленькую щель между дверями, через которую едва пробивался дневной свет из больших окон лифтовых площадок. Остановка произошла между этажами, так как полоска света в центре имела значительный разрыв, а значит, открыть двери руками и выбраться наружу представлялось затруднительным делом.

— Ну вот, приехали! — сказал Филипп и машинально попытался про­сунуть пальцы между створками, но они не поддавались, и только не­много увеличилась слабая полоска света, более отчетливо освещая силу­эты девушек на противоположной стороне. Филипп не очень опасался опоздать на встречу, потому смирился с безысходностью и стал спо­койно дожидаться, когда подадут электричество. Домников решил без­ропотно ждать того момента, когда лифт сможет продолжить движение вниз, уверенно полагая в первую минуту, что отключение продлится не­долго. Филипп чувствовал себя неловко, потому что чем дольше все молчали в темноте, тем более гнетущим казалось это молчание, а о чем говорить с незнакомыми девочками в такой ситуации — не находил. Филипп убрал пальцы из проема дверей, и опять вернулась прежняя темнота. Притихшие подруги зашевелились, и послышался шепот:

— Танечка, сейчас включат свет… Подожди чуточку… — Филипп поду­мал, что попутчицам, возможно, не понравилась усилившаяся темнота, и он опять попробовал просунуть насколько возможно пальцы между дверей. Благодаря незначительному люфту между створками снова вернулась чуть большая полоска света. Филипп смог с трудом разглядеть, что ту девушку, которую он отметил как предпочтительную для знакомства, обнимала за шею ее подруга и успокаивала, а та, прижав ла­дони к глазам, как будто тихо плакала. Филиппу показалось странным, что девушка расстроилась из-за остановившегося лифта. Домников не видел ничего опасного во временной остановке. Вдруг плачущая девушка вырвалась из объятий подруги и бросилась на Филиппа. Прежде чем услышать ее паниче­ский крик, Домников почувствовал, что девчонка быстро просунула руки ему под мышки и прижалась всем телом. Несчастная рыдала и кричала ему в грудь, но это, казалось, было слышно на всю гостиницу:

— Сделайте что-нибудь!! Скорее!! Я прошу вас!! Мне страшно!! — Ее громкие грудные рыдания обескуражили Филиппа. Внезапно он ощутил резкую боль оттого, что ногти девушки впились ему в спину. Филипп предположил, что его тонкая рубашка порвана, и начал явно ощущать кровяную мокроту под лопатками. С трудом сдерживая боль, Филипп крепко обнял испуганную пассажирку, и это на мгновение утихоми­рило ее, а боль в спине от впившихся ногтей несколько уменьшилась. Как только Филипп ослаблял свои объятия, Татьяна опять до нестерпимо­сти сильно впивалась в его тело.

— Тихо-тихо… — сказал Домников ей успокаивающим шепотом в ухо и легонько похлопал по спине. Несчастная буквально вросла в Домникова. Стыд оттого, что он не смог выдержать царапин от ногтей девушки, заставил его, стиснув зубы, с трудом сдержаться, хотя в первое мгновение Филипп чуть не закричал от чудовищной боли. Как бы больно ему ни было, мысленно решил Филипп, он без малейшего звука выдержит все, что ему придется испытать сейчас от плачущей девочки. Бо­лее спокойная подружка, тоже напуганная, беспомощно стояла позади плачущей Тани и в растерянности утешала ее, положив свои руки ей на плечи. Только теперь до Филиппа дошло, что Татьяна, возможно, больна. Какая-то фобия была налицо. Спустя мгновение Таня опять начала плакать, ее тело сотрясала дрожь. Филипп вновь почувствовал знакомую боль от ее не ко времени, должно быть, красивых и длинных ногтей. Те­перь пораненная спина стала более отзывчива на бессознательные ис­тязания, но Домников терпел. Здоровая девушка, как бы опасаясь остаться одной в темноте, тоже прижалась к ним, и Филипп был вынуж­ден одной рукой обхватить и ее. В таком положении Домникова осенила догадка, что, возможно, где-то на этажах есть люди, ожидающие лифт. Филипп попытался чуть придвинуться с девушками к проему дверей, но ничего не получилось — Филипп не мог оторвать ноги от пола. Прильнувшая к нему девушка, а он из-за боли в спине не обратил на это внимания, стояла на его туфлях, и пальцы его ног начали понемногу ощущать неприятную сдавленность. Домников крикнул громко:

— Эй!! Есть кто-нибудь там?!! — Внизу слышался едва различимый раз­говор жильцов или работников гостиницы, но никто не ответил. — Люди!!! — опять крикнул Филипп еще громче. — Здесь человеку плохо!! Сходите, кто-нибудь вниз к администратору и скажите, что здесь в застрявшем лифте человеку плохо! — Из-за длины фразы Филипп предположил, что разобрать и услышать могли только первое слово — «люди». Между тем, его крик помог ему перенести боль в спине и неприятную тесноту прижатых пальцев на ногах, подобно тому, как вырвавшиеся проклятия помогают сильно споткнувшемуся человеку заглушить боль ушибленного места. Вдруг откуда-то рядом в ответ женский голос негромко и спокойно ответил:

— Уже ушли. Потерпите. — По всей видимости, это была этажная уборщица. Она сказала три слова с такой интонацией, как будто обращалась к шалившим детям, которые дурачатся и раздражают ее беспричинно громким шумом. Филиппу захотелось грубо выругаться, чтобы уборщица реально представила серьезность положения, но он сдержался, опасаясь напугать девушек. Немногочисленные жильцы полупустого отеля, поняв, что лифты не работают, стали уходить на лестничные марши, чтобы не терять времени. Филипп предположил, что все исчезли, и их никто больше не услышит. Мысленно он молил бога, чтобы флегматичная работница, проходившая мимо и знавшая о них, тоже напомнила администратору, что в застрявшем лифте кому-то плохо. В его объятиях плакали уже обе девочки. Домников стоял и не знал, как подруг утешить или убедить, что помощь скоро придет. Все его увещевания не оказывали никакого действия — девушки плакали, не переставая. Еще некоторое время назад подружки смеялись беззаботно, а он строил планы о том, как бы заполучить эту плачущую особу в свои объятия. Теперь это случилось. Филипп чувствовал сплошное и плотное от коленей до груди прикосновение всего ее вздрагивающего от рыданий тела и на удивление не терял мужского желания к несчастной… Филипп умышленно начал думать о безобразных, уродливых и беззубых старых бабах, чтобы его желание к молодой плачущей девушке вдруг случайно не проявилось. Сейчас преобладали жалость и сострадание к испуганной девице, но интерес не пропадал, несмотря на то, что с детства Филипп не мог переносить чье-то горе.

Обнимая двух рыдающих подруг, Домников невольно припомнил свою плачущую покойную бабушку. В дошкольном возрасте однажды с соседом Сережей они пришли к тому в огород, где стали срывать с грядки еще неспелые, колючие, но желанные первые огурцы. Сережа был на год моложе, и ему всегда хотелось дружить с Филиппом. Соседский мальчик использовал любой повод, чтобы Филипп обратил на него внимание. Вот и тогда он позвал Филиппа в свой огород попробовать их огурцов, рискуя быть побитым дома. Как назло их поход не остался незамеченным: из дома выбежал отец Сережи с багровым лицом, сердито и громко крича на них. Отец Сережи увидел в окно, которое выходило в огород, что ребята подошли к огуречным грядкам. Филиппу тогда пока­залось, что отец друга был пьян. Перепугавшись, дети от страха с яв­ным опозданием присели под огромные огуречные листья на высокой навозной гряде. Филиппа охватила паника. Ребята спешно, не сговариваясь, начали вынимать из-за пазухи огурцы и бросать их обратно в лунки. Филипп трясущимися руками быстро выкидывал огурцы и очень надеялся, что дядя Боря не поймет, что огурцы оторваны. Отец друга сердито потребовал, чтобы друзья перестали прятаться, и подошли немедленно к нему. Маленького нескладного Сережу отец за непослушание иногда бил ремнем, а Фи­липпа никто дома не трогал, и он предположил, что сейчас его могут впервые побить вместе с товарищем, дружбы с которым он особенно не искал. У Филиппа в своем огороде поспевали огурцы, а он польстился на приглашение «очкарика», как он его презрительно про себя называл, и сейчас, очевидно, получит за это. Филипп очень боялся какой-либо боли, и возможные предстоящие побои пугали его до дрожи. У Филиппа по всему телу прошел озноб. Сергей первый поднялся из листьев и неуверенной походкой пошел к отцу. В глазах друга (они по размеру походили на коровьи из-за увеличения линзами с большим плюсом) отчетливо виделся огромный страх. Очки не имели одного ушка и крепились на затылке бе­лой резинкой из трусов. Линзы-лупы особенно подчеркивали испуг мальчика на побледневшем лице. Казалось, что Сережа шел на полусогнутых ногах, и они его плохо слушались. Когда сын поравнялся с отцом, то последний резко схватил Се­режу за руку, и с силой хлопнул ладонью по затылку, отчего очки пе­рекосились на лице мальчика, но не слетели, благодаря резинке. Сережа вы­рвался и выбежал в открытую калитку на улицу. Мальчик бежал и громко ревел, а губы его посинели от нехватки воздуха. Перекошенные очки мешали ему хорошо видеть дорогу перед собой, и поэтому дружок Филиппа бежал почти вслепую. Сережа боялся остановиться и поправить очки, потому что не был уверен, что отец его не преследует.

Настала очередь Филиппа. Сердитый полупьяный и грубый мужик своим зычным вселенским голосом потребовал, чтобы и Филипп шел к нему. Филипп со страхом медленно направился мелкими шажками к выходу, боясь смот­реть на страшного дядю Борю, который стоял на пути. Поравнявшись с отцом товарища, Филипп нагнулся от предполагаемого сильного удара по затылку и бро­сился в проем калитки. В этот момент Филипп зацепился кистью правой руки за не загнутую до конца скобу из толстого ржавого гвоздя на столбе для крючка калитки. Отбежав в панике на безопасное расстояние, Филипп почувствовал холод ниже основания большого пальца на правой руке. Филипп остановился и увидел, что содрал кожу с мясом. В ране виднелась ослепительно белая кость его маленькой детской руки. Прикрыв рану ладошкой здоровой руки, Филипп от испуга закричал так громко и сильно, что кровь словно испугалась его крика и вдруг перестала идти. В этот момент Филипп больше всего боялся того, что его рана рассердит мать, которая всегда его со злостью ругала за ушибы и ссадины, и от гнева которой его защищали бабушка с отцом. Крик ребенка заставил прильнуть к окнам всех соседей в ближайших домах. Первой из дома Филиппа вы­бежала его любимая бабушка, которая неслась к нему, не чувствуя ног. Се­рафима Прокопьевна видела только громко кричащего от боли внука. Предполагая что-то чудовищное и непоправимое, женщина за несколько метров остановилась и боялась подойти ближе. Ее лицо было бледным, а встрево­женные глаза уже наполнились слезами, хотя она еще даже не видела раны. Затем Серафима Прокопьевна нерешительно и тихо попросила показать, что у него с рукой. Когда Филипп убрал дрожащую ладонь с раны, бабушка смогла только вскрикнуть: «А-ха-ха!!», потом тихо села на траву и заплакала от беспомощности. Вокруг ее беззубого рта и глаз образовалось множество трогательных морщинок, подчеркивающих ее большую горечь от случившегося несчастья. Серафима Прокопьевна винила себя, что не уберегла внука. Ее беспокоило, не повредил ли ребенок сухожилие, а встать проверить — боялась и не решалась. Несчастная пожилая женщина чувствовала, что из-за этой раны внука ее обвинят в бесполезности, и в душе уже согласилась с этим приговором. Возможно, ей придется вернуться в свою коммунальную квартиру и доживать век в одиночестве, чего ей не хотелось.

Филипп помнил до сих пор, что ему тогда стало очень жалко родную бабушку, потому что она его безумно любила и спала в детской комнате с ним. Каждый раз перед сном Серафима Прокопьевна тайком от зятя, молодого коммуниста, — который, доб­родушно смеясь над ней, при каждом удобном случае говорил, забавля­ясь над тещей, что бога нет, — клала внуку под подушку маленькую иконку Богоматери с Иисусом Христом. Затем бабушка шептала молитву, из какой Филипп мог разобрать только свое уменьшительное имя «Филипок», перекрещивала внука, крестилась сама, располагалась на кровати с краю и поверх одеяла обнимала накрытого по самые уши любимца. Спустя мгновение малый и старая проваливались в крепкий сон на огром­ной бесформенной пуховой перине.

Бабушка каждое утро водила Филиппа в детский садик, опасаясь напа­дения по дороге бездомных собак и соседских гусей, а перед садом це­ловала мальчика и всовывала в карманы его коротких штанов с ля­мочками через плечи две горсти любимых им шоколадных конфет «Кара-Кум» с коричневой начинкой из молотого ореха. Бабушка любила целовать Филиппа, и он знал это, и уже тогда, ради того чтобы сделать ей приятное, сам часто притворно просил разрешения поцеловать ее при каждом случае, когда видел, что ей этого очень хочется.

От жалости к бабушке Филипп, маленький мальчик, перестал реветь от своей нестерпимой боли. Он помнил, что успокаивал бабушку, гладил ее, сидящую на земле, здоровой рукой по волосам и просил не плакать. Филипп стал, улыбаясь, говорить ей, что ему уже «совсем нисколечко не больно». Внук начал плакать опять от того, что не переставала плакать бабушка, а не от своей немыслимой раны. «Бабуля, не плачь, пожалуй­ста…» — просил он ее жалостливо, весь в слезах, и та спешно ему отве­чала, утирая слезы: «Не буду, не буду, родной…»

Спустя некоторое время прибежали с работы отец с матерью, кто-то из соседей им позвонил, и Филиппа увезли в местную поликлинику, где он, боясь предполагаемой боли от прикосновений, умолял родителей и доктора не зашивать рану, а дать возможность ей зарасти самой. Врач подумал и согласился, но предупредил родителей, что останется некра­сивый шрам. В последующем в благодарность медицинской сестре — чтобы она непременно при смене повязки медленно и не больно снимала прилипающие к ране бинты, прежде отмачивая их подолгу в слабом растворе марганцовки, — Филипп с бабушкой каждый раз приносили в процедурный кабинет литровую банку клубники из огорода.

Удивительно для Филиппа было то, что мать из-за этой раны тогда впер­вые не ругала его. Мать Филиппа только, как бабушка, беспомощно плакала в ко­ридоре поликлиники, доставая то и дело из манжета на запястье кружевной носовой платок, прикладывая его по очереди то к заплаканным глазам, то к припухшему, покрасневшему носу. Мать как будто стеснялась своего красивого носового платка в этот момент несчастья, и потому свернула его несколько раз, скрывая кокетливую бахрому по краям. Елизавета Кирилловна Домникова, мать Филиппа, еще молодая, краси­вая женщина, только накануне вечером уступила напору своего начальника, Бориса Львовича Смелянского, видного еврея с волнистыми черными волосами и вступила с ним в любовную связь. Все ее наряды, начиная от носовых платков и заканчивая нижним бельем и модными капроновыми чулками со швом позади, теперь тщательно и ревностно подбирались для этого широкого по щедрости и желанного мужчины. В поликлинике Елизавета Кирилловна чувствовала, но отказывалась верить, что рана сына как бы предупреждение ей свыше за неверность, и что истинной жертвой этой измены всегда будет именно Филипп, а не муж-нарцисс.

Вот и сейчас плачущие девушки в лифте бередили душу Филиппа ощу­щениями, похожими на давние чувства к родной бабушке, но какая-то разница между чувствами к бабушке и сегодняшними чувствами к девушкам присутствовала. Или бабушка была ближе и роднее, или хорошее настроение с утра не давало осознать Филиппу в полной мере серь­езность настоящего положения для трясущейся и плачущей девушки. Филипп никак не находил, что нужно говорить, чтобы подруги успокои­лись. Как обычно, в таких ситуациях время течет очень медленно. Каждая минута из-за напряжения казалась значительно длиннее. Вокруг узников неподвижного лифта стояла тишина, и поэтому всхлипывания несчастных девушек терзали сердце Филиппа. Филиппу представлялось, что он должен срочно что-то предпринять, чтобы оправдать надежды перепуганных девочек на него. Иначе он мог потерять их первый инстинктивный интерес к нему как к мужчине-спасителю, а этого Филипп опасался, как позора.