Самые сильные силы гл.11

  

— Наверное, приехала аварийная служба, и, возможно, скоро наши страдания закончатся, — сказал Филипп для надежды и успокоения и, немного помолчав, спросил Катю: — Почему вы оказались в этой гостинице?

— Мы приехали подавать документы в университет… — Сделав паузу, Катя продолжила, довольная возможностью поговорить с Филиппом, с этим добрым молодым мужчиной с приятным спокойным голосом. Филипп теперь казался Кате намного лучше тех безмолвных парней-моделей из модных журналов, которые часто в последний год приходили Кате в фантазиях ночью. Такого журнального парня Катя нередко представляла позади себя с голым торсом, и он прижимался к ней, а она упиралась с наслаждением ладошкой навыворот в его рельефный пресс на животе. Вечером и утром Катя запиралась в ванной комнате и подолгу мылась. Выходя из ванны раскрасневшейся, расслабленной и опустошенной, девушка скорее уходила в свою комнату, не поднимая головы и избегая встречи с удивленным взглядом отца, который никак не мог взять в толк, зачем подолгу принимать горячую ванну утром, если накануне вечером такая же горячая ванна уже принималась. — Мы из маленького городка в области. В этой гостинице жить дорого, но родных у нас здесь нет. Мы сняли одноместный номер, и нам этажная дежурная дала раскладушку, на которой сплю я. Приходится самим готовить еду на маленькой плитке в номере, но это не беда. Родители дали нам с собой всяких консервов. Мы только едим да читаем учебники. Запах от нашего номера, как из кухни, разносится по всему коридору шестого этажа, и горничная часто просит нас открывать окна в номере. Если поступим учиться, то нам дадут общежитие. Надобно нам найти на время экзаменов комнату у какой-нибудь старушки, потому что здесь осталось жить еще сутки.

Филипп слушал и костерил себя последними словами. «Как я мог вести охоту на этих чистых душой и помыслами девчушек, впервые оторванных от дома и родителей?! Как я мог забыть, что у меня тоже дочери?!» — спрашивал он себя с возмущением. Домников запомнил, что когда Катя говорила о зеркальце в костяном футляре, то упомянула, что ей его подарил папа. Дети, называющие своих отцов в их отсутствие папой, несомненно, любят своего родителя. Филипп тоже в детстве и сейчас называл отца только папой, несмотря на то, что тот развелся с матерью и создал новую семью. Отец с раннего детства был любим Филиппом. Отец оставался добрым и чувствительным к сыну. Однако самые приятные и радостные чувства вызывал отец у Филиппа в детстве, когда приходил в садик забирать его домой. Ничто так не радует детей в садике, как приход родителей за ними раньше времени. Отец словно хорошо знал это. Все дети еще ели печенье с киселем на полднике после дневного сна, а отец уже приходил за ним, и Филипп, счастливый, на глазах всей группы радостно оставлял без всякого сожаления недоеденным полдник, поворачивался к друзьям и объявлял радостно, что за ним уже пришли. Дети с завистью провожали Филиппа взглядом. Молодая воспитательница почему-то всегда краснела, когда отец, улыбаясь, разговаривал с ней о чем-то. Если это было зимой, то отец усаживал сына на санки и быстро, а часто бегом вез по утоптанным снежным тропинкам в сосновом бору. Радости Филиппа не было предела.

В группе всегда имелись дети, за кем родители приходили позже всех. Эти дети оставались в группе уже только с нянями, которые задерживались допоздна для уборки комнат. Ребята эти выглядели несчастными и жалкими. Няни нервничали из-за того, что им надобно оставаться после уборки, и невезучие дети чувствовали всю эту нелюбовь на себе. Няни ворчали и ругали непутевых родителей малышей. Детей этих было немного — на весь садик пять или шесть человек. Их собирали со всех групп в одной комнате, где дети часто с влажными глазами и с большой надеждой смотрели в окна. Невезучие дети прижимались своими детскими лбами к холодному стеклу, пряча от нянечек глаза, полные слез от обиды за родителей, и в каждом прохожем искали сходство с мамой или папой.

Филипп неожиданно подумал, а как дочери будут вспоминать его, хотя по сегодняшний день они называли его только папой, потому что Филипп любил их безумно, и дочери чувствовали это. Филипп тоже, как и его отец, ходил в садик забирать дочерей после работы, благо они ходили в один сад, но в разные группы. Жена Александра приезжала с работы в семь вечера, а Филипп освобождался раньше, поэтому чаще всего и забирал дочерей.

Домников со стыдом вспомнил эпизод, когда однажды пришел в детский сад за детьми нетрезвый. Жена с девочками запомнили это надолго. Филипп случайно повстречал после работы на улице школьного товарища, который в течение пяти лет работал на Севере и приехал погостить к родителям. Друзья посидели в кафе, и выпили коньяка. Филипп помнил, что нужно идти за дочерями, поэтому пил маленькими дозами. Подошло время отправляться за девочками, и Филипп начал прощаться со школьным товарищем. Тот предложил съездить за детьми Филиппа на такси, забрать их и передать домой жене Александре. Филипп согласился. Поймали такси, приехали к садику, выпили в таксомоторе еще по одной порции коньяка, и Филипп направился за дочерями. Пока нетрезвый отец одевал старшую дочь Аню в теплую зимнюю одежду, сам вспотел в дубленке и заметно опьянел в жарко натопленной детской раздевалке. Филипп с Аней пошел в младшую группу за Машей, но там стало всем понятно, что Филипп нетрезвый. Пораженная воспитательница не отдала ребенка отцу. Филипп не стал спорить, а забрал Аню и уехал домой без Маши. Приехав домой со старшей дочерью, Филипп больше никуда не поехал, а лег в одежде на диван и уснул. Пришла с работы жена и увидела, что Маши нет, Аня вся в слезах, а пьяный Филипп крепко спит на диване. Жена побежала в садик и забрала перепуганную младшую дочь.

На память Филиппу пришла опять именно младшая дочь Маша. Филипп помнил, что был против рождения второго ребенка и сказал об этом жене, так как в советское время денег им, как молодым специалистам, всегда не хватало ни на что. Однажды из-за отсутствия средств им тайком от родителей пришлось заложить в ломбард обручальные кольца, которые молодые супруги больше не смогли выкупить. Жена плакала, видя в этом плохой для семьи знак.

Александра не послушала Филиппа и без сомнений доносила второго ребенка и легко родила. Маша первое время очень часто болела, так как родилась слабой, не в пример старшей Анне. Потом Маша чуть не умерла от обезвоживания. У нее появилась какая-то инфекция, и понос постепенно забирал у ребенка последние силы. Дочь Аня жила у родителей жены в пригороде, и Филипп после работы часто приходил в больницу, где лежала жена с Машей. Домников видел, что ребенок очень ослаб от болезни и не мог без помощи держать свою головку. Александра плакала и жаловалась Филиппу, что здесь, в самой большой больнице города, они никому не нужны, что никто их не лечит. Филипп и тесть в разговоре заочно смирились с тем, что Маша не выживет. Жена со слезами на глазах говорила, что она будет бороться за жизнь ребенка до последнего. Филипп чувствовал, что жена в отчаянии перестала соблюдать элементарную гигиену. Ее тело под больничным халатом издавало неприятный запах, чувствовавшийся на расстоянии, а изо рта несло отвратительной смесью нечищеных зубов и всем тем немногим, что оставалось в ее желудке. Жена исхудала и была бледной, как гипсовая мумия. Самопожертвование и преданность Александры больному ребенку — к которому она еще не успела привыкнуть, и которого еще никто в семье не только не успел полюбить, но и не успел разглядеть, — потрясли Филиппа. Филипп не мог смотреть жене в глаза, так как все время отсутствия жены в доме он позволял себе флиртовать с молодыми девушками в компании своих друзей. Жена как будто это чувствовала, и отчаяние изводило ее, что, видимо, передавалось и больному ребенку и сказывалось на его выздоровлении. Филиппу вдруг стало нестерпимо стыдно перед женой. Ему к горлу подступил ком. Его до умопомрачения взбесило то, что его ребенка, в котором течет его кровь, могут не лечить в этой огромной хваленой больнице. Филипп спросил у жены, где находится кабинет заведующей отделением и, получив разъяснение, тут же направился туда. В бешенстве и в ярости Филипп без стука вошел в кабинет. Домников подошел к сидящей за столом в накрахмаленном белом халате крупной немолодой женщине, с фигурой, напоминающей молочную флягу, с немыслимой укладкой обесцвеченных редких волос на голове. Филипп, едва сдерживая себя, спросил у растерявшейся заведующей, почему никто из лечащих врачей не подходит к его жене с умирающей дочерью. Спросив фамилию ребенка, женщина начала что-то объяснять Филиппу, но тот прервал ее и трясущимися губами и со слезами обиды в глазах неожиданно для себя сказал ей, что если его дочь умрет у нее в отделении, то он застрелит ее, не моргнув глазом. В этот момент по его лицу можно было сделать вывод, что этот человек в гневе был реально способен не только застрелить, но и нарубить на кусочки любого виновного в смерти его ребенка. Заведующая, молча и испуганно смотрела на Филиппа. Женщина безмолвно, не шелохнувшись, ждала, когда он выскажется и покинет ее кабинет. Филипп, уходя, с силой так хлопнул дверью, что осыпалась штукатурка, и дверь вновь резко отскочила от косяков и открылась.

На следующий день жену с дочерью спешно перевезли транспортом больницы в маленькую одноэтажную и деревянную инфекционную лечебницу. Там врач-инфекционист, седая и пенсионного возраста грузная женщина с желтым оспенным лицом, осмотрела Машу, изучила ее анализы и прописала пить корень калгана. Спустя неделю у Маши стал проходить понос, а через месяц ее выписали здоровой. Однако за весь этот месяц Филипп больше не смел знакомиться ни с кем из окружающих его ежедневно женщин.

По традиции беда не приходит одна. У жены не сцеживалось молоко. Младшая дочь, когда болела, не имела сил сосать грудь матери, и ее кормили молоком из детской кухни, а жене пришлось перевязать грудь. Молоко плохо сцеживалось и в груди у жены начали образовываться «камни». Теперь Александру положили в больницу. Филипп приходил к ней, и она опять плакала, опасаясь, что ей могут из-за мастита отрезать грудь. Прежде всего, Филипп подумал, что никогда не сможет желать женщину с одной грудью, и испугался. Домников казался жене здоровым, веселым и полным сил. Дети по заведенному правилу жили у родителей жены, и Филипп пользовался свободой. В офисе на работе у Филиппа возник очередной роман с новой переводчицей, и это чувствовала больная жена. Александра пристально всматривалась в глаза Мужа, а он, как небезгрешный, не мог отвечать прямым уверенным взглядом. Александра хотела, чтобы у мужа оставалось мало времени, и поэтому просила его после работы чаще ездить к ее родителям, навещать детей, но Филипп был уверен, что у тещи с тестем детям хорошо, и ездил к дочерям как можно реже, ссылаясь лживо на усталость.

Однажды Филипп пришел в больницу к жене, и она вновь вся в слезах рассказала ему, что врач посоветовал ей обратиться к мужу, чтобы отсасывать никак не сцеживаемое молоко из больной груди, тогда, по его словам, удастся избежать операции. В палате с женой лежали еще четыре женщины, и Филиппу пришлось на глазах свидетелей сосать молоко из груди у жены. Женщины тактично отворачивались, а жена была явно довольна и горда перед всеми за мужа. Александра была уверена, что только ее Филипп мог ради нее делать это публично, никого не стесняясь. Это чувствовалось по лицу Александры. В течение недели Филипп ходил в больницу к жене и проделывал эту неприятную для него процедуру. Мать Филиппа ему рассказывала, что он в детстве очень долго и с удовольствием сосал ее грудь, но молоко из груди жены вызывало у Филиппа рвотные спазмы. В эти моменты он ненавидел разбухшую грудь жены с широкой темной ареолой вокруг морщинистого соска. Домников через силу проглатывал это сладковатое и приторное молоко, чтобы жена не заметила его отвращения. В конце концов, удалось избежать потери груди, но два надреза Александре все-таки сделали и благополучно выписали.